Глава пятая. Все так уныло, что мне невольно хочется смеяться.
23 августа 2017 г., 16:14
Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…
Antoine de Saint-Exupéry «Le Petit Prince»
29 августа. Нежно-розовые покраснения четкой россыпью виднелись на мертвенно-бледной коже, украшая идеальные плечи юноши. Ласково прикусывая нежную кожу, вызывая тем самым хриплые, похожие на стоны, звуки изо рта парня со сладкой улыбкой, Хосоку чуть ли не сносило крышу от удовольствия. Парень почувствовал, как переходит грань безумия, когда медленным и аккуратным движением, обхватив худые бедра брюнета, тем самым притягивая его как можно ближе, он вошел в него наполовину. Сомкнутую кисть левой руки, держащуюся за белоснежную простынь как за единственное подтверждение тому, что все это реально, обволокло тепло, исходящее от руки человека, в корень изменившего жизнь Юнги. Медленно двигаясь внутри брюнета под звук своего неугомонно стучащего сердца, Чон изо всех сил пытался не сорваться, дабы не причинить боль Мину, дрожь которого парень ощущал всем телом. Мягкая подушка упиралась в лоб Юнги, челка которого неприятно липла к вспотевшей коже, скрюченные пальцы пианиста царапали, чуть ли не до дыр, белую ткань простыни, а зализывающий ранки от собственных укусов язык сильно прижался к верхнему ряду ровных зубов, сдерживая стоны. Ему было больно, но парень двигался вместе с Хосоком, как можно глубже насаживаясь на пульсирующий орган и все же добившись от Хосока ускорения темпа. Но ему было мало. Он хотел большего. Раздраженный рык, трясущаяся рука с карандашом в ней, небрежно скребущая по листку скетч бука с Кумамоном на прикроватной тумбе, и надпись, которую Юнги всеми силами хотел выкрикнуть, срывая связки, если бы только мог.«НЕ СДЕРЖИВАЙСЯ, БЛЯТЬ!»
Это стало спусковым крючком для Чона. Как только брюнет откинул карандаш, с глухим стуком ударившийся о деревянный шкаф и скрывшийся в небрежно брошенной куче одежды, которую Мин несколько минут назад сорвал с Хосока, Чон резко перевернул парня на спину и вошел в него во всю длину, вызывая дикий животный крик, слетевший с уст Юнги. Коротко обстриженные ногти оставляли белые дорожки на спине Хосока, а пальцы Мина жадно исследовали каждый позвонок парня, вплотную притягивая его тело к своему, чувствуя, как неимоверно быстро в комнате поднималась температура. Хосок разомкнутыми губами ловил крики любимого, когда каждый раз Чон задевал его простату. Он с бешеной скоростью вдалбливался в послушное тело Юнги, так же яростно толкающегося ему навстречу. На знакомых до последнего миллиметра сахарных губах Хосок обжигающим языком обнаружил тонкую корочку искусанной красной плоти и немедля закусил ее зубами, потянув на себя. Стягивая ее, вызывая очередной стон, как позже оказалось свой, он стал зализывать губу Мина в страстном поцелуе, на которой проявились алые росинки. Дикое желание густой вязкой грязью текло по венам Чона, он хотел овладеть извивающимся, с потным, покрытым мурашками телом под ним Юнги полностью, до последней крупицы, молекулы, атома. Но ослепленный этим плотским вожделением парень не успел заметить, как начал тонуть в этой грязи, наполняющей с нестерпимой болью его легкие. Дрожащими губами Хосок касался шеи Юнги, оставляя на ней розовые пятнышки, и спускался все ниже и ниже, дойдя до идеальных ключиц брюнета. Уткнувшись носом в ямочку между ними, Чон, рвано дыша, осознал, что уже на пределе. Парень заметил, что ощущение кожи Юнги на своих зубах дико его заводило. И пускай, скорее всего, на следующее утро он получит нагоняй от Мина, Хосок продолжал прикусывать молочную кожу своего сахарного мальчика, оставляя на ней красные следы. Он был словно художником с кистью в руках, а тело Мина его белоснежным полотном, где Чон создавал свои невероятно чувственные наполненные любовью к Юнги картины. Вернувшись к своему излюбленному месту — шее Мина — парень припал к ней горячими губами, обжигая покрасневшую от многочисленных засосов кожу своим дыханием. Почувствовав сильный металлический привкус у себя во рту и ощущение, будто бы он не так давно полакомился шоколадным мороженным, обляпав свой рот в сладкой массе, Хосок резко отпрянул. Безжизненные глаза Мина, встретились с карими глазами Чона, в ужасе смотревшего на картину, представшей перед ним. Алой, похожей на неаккуратно отрезанный кусок ткани, на шее Мина красовался разрез от уха до уха, захватывающий посередине углубление между ключицами, от которого так же отходила кровавая нить до пупка, создавая разрез в виде буквы «Y». Мертвое тело украшала распоротая грудь с раскрытыми веером белоснежными ребрами. В нос парню кувалдой отдал гнилостный, сладковатый, ядовитый запах трупа, вызывая нестерпимую тошноту. Темно-красное сердце Юнги билось на глазах у обомлевшего Хосока, лицо которого до неузнаваемости исказил ужас. Зияющая дыра в распоротом торсе парня выглядела так, будто бы внутренние органы выгрызла до жути голодная собака. Зрачки Мина больше не выглядели мертвыми, как несколько секунд назад, все потому что их не было видно из-за кишащих в глазницах скользких белых червей, покрытых вязкой слизью. Но это было не так пугающе, как могло быть. Голова брюнета наклонилась вправо, губы, которые совсем недавно так страстно целовал Хосок, раскрылись, оголяя окровавленные зубы брюнета. Мин Юнги улыбнулся. Дрожь, которую было не в силах сдержать, холодный пот, стекающий с кричащего в ужасе Чона. Откинув край одеяла, Хосок обнял себя руками, прижав худые колени к груди и покачиваясь в попытке успокоиться. Это был не первый раз, когда ему приснился кошмар, но он ни капли не сомневался в том, что этот он не сможет забыть еще очень долго. 29 августа. 19:52 «… мы старались держаться вместе, Но темнота ночи накрывала нас…» Жадным шумным глотком опустошив жестяную банку пива, Чон смял ее и забросил в мусорную корзину, без труда попав прямиком в стену. Холодный воздух встретился с ним лицом к лицу, когда парень облокотился о скрипучую дверь холодильника. Разочарованно цокнув, не обнаружив в нем другой банки, Хосок со всей силы захлопнул дверцу и поплелся обратно к дивану в гостиной. Парень взял пульт от орущего на всю квартиру телевизора, звук которого бил по мозгам железной кувалдой, и сделал громкость тише. Устало скатившись по жесткой спинке дивана, он откинул пульт куда подальше, понимая, что потом снова будет его искать.«…я думал, что ты рядом, Но стоило мне протянуть руку, и ты исчез…»
Внезапная для самого Чона мысль заставила парня резко сесть. Брюнет на свое счастье вспомнил, что в стеклянном стеллаже среди запылившихся томиков книг у него покоится дорогой коньяк марки «Delamain», подаренный ему на его 22 День Рождения бывшими коллегами, вспоминать о которых было до сих пор тошно, но которым в данный момент он был безумно благодарен. Еле уловимый ванильный аромат и нежное, медленно стекающее по горлу и согревающее изнутри, топливо заглушали чувство пустоты внутри парня. Сейчас ему казалось, что в его подтянутом торсе зияла такая же дыра, что и у Мина во сне Чона. И эту дыру Хосоку до краев хотелось заполнить алкоголем, наплевав на последствия. Сейчас ему было лучше, чем утром. Намного. Или это всего-навсего жалкий самообман?«…иногда я слышу твой зов, Доносящийся с затерянного и отдаленного берега. Я отчетливо слышу твой плач, Призывающий повернуть время вспять…»
30 августа. 9:14 Его очень долго и мучительно выворачивало наизнанку, пока он проклинал сам себя и ту чертову стеклянную бутылку с противной светло-коричневой жидкостью, от которой, как ему теперь казалось, источался уже не ароматный запах ванили, а невыносимая вонь раздавленного клопа. Худыми пальцами, страдающими мелкой похмельной дрожью, Хосок, сражаясь с невыносимой головной болью, без сожалений бьющей его с такой силой, что у парня чуть ли не летели искры из покрасневших глаз, отодвинул себя от унитаза, прислонив спину к холодной керамической напольной плитке. Тыльной стороной руки он небрежно вытер тошнотворную слюну, тонкой тягучей нитью стекающей с его губ в форме сердца, уже разбитого вдребезги. Словно кобра, с раздвинутыми ребрами, образующими подобие капюшона, белая таблетка, опускаясь на дно стакана с водой, шипела и источала химический запах, от которого появлялось желание вновь вернуться к толчку и выблевать все то, чем парень так яро хотел заполнить гложущую его пустоту. Через силу Хосок сделал последний глоток и, бросив взгляд на настенные часы, побрел к шифоньеру с одеждой. «…где ты сейчас? Ты заблудился? Отыщу ли я тебя вновь…?» Легкие сковала дикая боль, раскаленной проволокой, обвивающей и без того горячую плоть. Электропоезд, с которого начались все его мучения после встречи с ним, быстро отдалялся от перрона, где, опершись потными ладонями о согнутые колени, торчащие из разодранных голубых джинсов, в попытке отдышаться из-за быстрого бега стоял брюнет. — Нет! Нет! Нет! НЕТ! НЕТ! НЕТ! — От сильной досады Хосок пнул близстоящую пустующую скамейку, от чего по его ноге пробежала волна очередной боли. — БЛЯДСТВО!«…ты одинок? Тебе страшно? Ищешь ли ты меня…?»
30 августа. 18:21 Надежда. Именно так звучало бы второе имя человека, который ожидал все это время того, кто стал его неотъемлемой частью жизни, которая, как могло показаться парню, начала меняться в лучшую сторону. Знакомый обшарпанный вагон номер четыре поприветствовал брюнета, раскрывая скрипучие двери, выпуская наружу пустоту, после чего на большой скорости покинул вечерний перрон и человека, который начал постепенно терять свое второе имя. Но даже так, он не сдается и не думает отчаиваться. Он надеется и будет надеяться до конца, чтобы вновь увидеть парня с синим скетч буком в руках с изображением Кумамона. 31 августа. 16:26«…уходя, ты забрал мое сердце с собой, Оставив шрамы. Но это лишь следы…»
На календаре был последний день лета, но для Хосока этот день был лишь очередной попыткой встретить Юнги. На утреннем рейсе его снова не оказалось, поэтому Хосок надеялся на то, что Мин появится на вечернем. Времени было много, поэтому Чон решил вновь пройтись по кварталу, в надежде, что его атмосфера хоть как-то повлияет на ноющие протяжной болью царапины его души.«…сейчас оно бродит потерянное и раненное, Не находя себе места…»
Сильный ветер без сожалений срывал листочки с деревьев, стоявших на пустынных, казалось бы, безжизненных улицах, где несколько дней назад Чон наблюдал, как счастливые улыбки прохожих разжигали огонек в потайном уголке сердца, от чего ты сам заражался этой улыбкой, ощущая, как становилось тепло на душе. Сейчас же квартал выглядел так, словно утопическую картину облили кислотой, и яркие краски, смешавшись в грязные вызывающие отвращение оттенки, стекали вниз и капали расплавленным воском, создавая на полу безобразную карикатуру. «.почему ты ушел?..» Серые уродливые тучи заблокировали и без того поганое небо, на которое было достаточно лишь мимолетно взглянуть, чтобы осознать свою ничтожность в этом жалком одиноком мире, где ты совершенно никому не нужен. Детскую площадку больше не наполнял смех играющих друг с дружкой ребятишек, а только действующий на нервы скрип ржавых качелей, раздающийся эхом по всей улице.«…будешь ли ты ждать меня? Сможешь ли дождаться…?»
Прильнув щекой к стеклу электропоезда, по которому с обратной стороны стекали в быстром темпе хрустально чистые дождевые капли, Чон обдумывал произошедшие с ним ситуации за последние дни. Конец августа выдался нелегким для парня со скребущими на душе кошками. Эта неделя была насыщенной, она была настолько забита всеми возможными эмоциями, переполняемыми поношенную душу, что Хосок, не колеблясь, подтвердил бы тот факт, что это время было его кульминационным моментом всей его серой шаблонной жизни с таким же тусклым примитивным концом. Который парень переживает в данный момент, смирившись с пустым местом напротив него.«…смогу ли я увидеть тебя вновь…?»
Тяжелый булыжник налегал всем своим весом на Чона, заставляя снова и снова тосковать по родному человеку. Когда Чон заходил в вагон номер четыре, боковым зрением он заметил знакомый силуэт, из-за которого сердце парня сжалось от нахлынувшей боли. Но обнаружив, что это был очередной клон в черном костюме, парень осознал, что обознался. Он без задней мысли признавал, что влюбился как девчонка, в эту до дрожи в коленках сладкую улыбку, небрежный стиль в одежде, слегка взъерошенные черные непослушные волосы, бледно-молочную кожу, которую Чон так жадно и страстно кусал в своем сне. Сон. Парня будто бы окатило ледяной водой. В голове быстрой сменой кадров начали прокручиваться ужасающие картины с такой скоростью, что если бы Хосок страдал эпилепсией, то наверняка случился бы приступ. Он вспомнил все, что ему почти удалось выбросить из своей памяти: рваные порезы, сладкий металлический вкус на языке, слизкие белые черви, неугомонно бьющееся сердце в зияющей дыре, окровавленные зубы, «Y», Юнги, изуродованный улыбающийся Юнги. Чон больше не мог этого терпеть; соскочив со своего места, он направился в соседний вагон, где должна была находиться уборная. Его тошнило, бросало то в жар, то в холод. Освежающая вода из небольшого заржавевшего крана стекала по его лицу, очерчивая его идеальную линию челюсти, и доходила до подбородка, после чего камнем падала с томным звуком в медную раковину. Находясь в потрясенном состоянии, Чон не помнит, как превращающиеся в вату ноги довели его до уже полностью пустого вагона номер четыре. Стремительно спускающиеся с небес капли сошли почти на нет, а само небо уже не казалось таким мрачным и угрюмым. Нервным движением Хосок провел уставшей кистью по своему лицу, задержав средний и большой палец на висках, отдающих пульсирующей болью вровень стуку колес электропоезда. Хосок поднял свои тяжелые веки и уставил свой взор на все так же пустующее место напротив. Но какого было его удивление, когда на сидении он заметил до боли знакомый синий скетч бук. Недолго раздумывая, он оглянулся, осматривая весь вагон, в попытке отыскать карие глаза, в которых Чону, казалось, было так много тепла, несмотря на безэмоциональное лицо Юнги, редко разбавляемое сахарной улыбкой. Ровно две станции. Этим можно описать то время, как долго Хосок мог бороться с неугомонным любопытством. Аккуратно взяв в руки глянцевый блокнот, бережно проведя по обложке с Кумамоном большими пальцами рук, он медленно открыл скетч бук, будто бы ему нужно было обезвредить бомбу. Среди надписей, написанных красивым почерком, Чон заметил, что все они были обращены к нему. Здесь были собраны все их разговоры, все время, проведенное вместе, находясь в вагоне номер четыре. Это до глубины души тронуло брюнета, потому что Юнги не расставался с этим блокнотом, будто бы знал, что наступит новый день, и он обязательно впишет туда новое предложение, потому что Хосок будет рядом. Но помимо знакомых парню фраз, были и те, что Чон припомнить не мог. Все эти фразы были перечеркнуты.23 августа
«Сегодня точно твой день, парень. Трижды облажаться на глазах одного и того же человека.
Аплодирую стоя :D»
26. августа
«Ненавижу чертов кофе, который ты приносишь мне каждое утро»
27 августа
«Эта голубая рубашка идет тебе гораздо больше, нежели этот старинный костюм твоего покойного деда»
«Мне бы безумно хотелось увидеть танцующего тебя»
«Даже если я мог сказать тебе хоть что-то, я все равно бы сидел молча, выслушивая твои разговоры, потому что мне нравится смотреть на тебя»
«На самом деле чтение репа — лишь мечта, сам не знаю, почему соврал тебе, но после того, как увидел восхищение в твоих глазах, мне не хотелось разочаровывать тебя»
«Сегодня ты молчишь большую часть дороги. Это нагнетает. Прошу. Не молчи»
«На тебе нет лица. Что-то случилось на работе?»
«Мне нравится, когда ты улыбаешься. И больно, когда грустишь…»
28 августа
«Порой у меня пробегают мурашки по телу от твоего голоса»
«Знаешь, иногда мне кажется, что твоя улыбка с легкостью смогла бы заменить солнце»
«Что ты делаешь сегодня вечером?»
«Заходить в вагон и видеть в нем тебя стало так обыденно»
«В твоем голосе слышалась несвойственная тебе хрипота. Ты приболел? Надеюсь, мне показалось»
«Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!!»
«ЗАЧЕМ ТЫ, БЛЯТЬ, ВОРВАЛСЯ В МОЮ ЖИЗНЬ?!»
«НЕ ЛЕЗЬ НЕ В СВОЕ ДЕЛО!»
29 августа
«Прости за то, что крикнул тебе в тот раз на перроне. Если честно… я сам был шокирован своим же поступком»
«Хотя, знаешь… Я беру свои слова обратно. Ты все же идиот, Хоби»
30 августа
«Обычно я садился в вагон номер пять, но в тот раз я по чистой случайности перепутал и сел в четвертый. И знаешь, я до усрачки рад этому»
«За это время я понял некоторые вещи. И одна из них заключается в том, что я больше не хочу ездить в вагоне… где нет тебя»
31 августа
«Все прочитал? А теперь будь так добр, положи скетч бук на место»
Тяжело сглотнув, Чон с хлопком закрыл блокнот и уставился себе под ноги. В груди бешено колотилось сердце, а дыхание стало рваным как после длительной пробежки. Плавно подняв взгляд вверх, он встретился с человеком в черном костюме, который стоял у дверей идущего на всех порах электропоезда и прожигал взглядом карих глаз Чона. Ему не показалось. В тот раз. Это и вправду был он. Тогда. Это был он. Элегантный черный пиджак, надетый поверх выглаженной до хруста белой накрахмаленной рубашки, и черные, в тон пиджаку, классические брюки. Юнги был идеален. Он был настолько совершенен, что Хосок чуть ли усомнился в том, что это его Мин. Но все сомнения улетели прочь, когда парень взглянул на ноги брюнета. Черные, поношенные и все такие же пыльные, как и в первую их с Хосоком встречу, на Юнги были надеты его любимые конверсы. Чон поднялся на ноги, он чувствовал вину перед Мином и хотел так много сказать ему, но лишь раскрыл рот в немом молчании, когда Юнги прошел мимо него, присаживаясь на сидение позади места Хосока, стоящее к нему спиной. Парень не смог решиться и подойти к Юнги, которого так желал увидеть, поэтому он просто присел на свое место в пустом, безмолвном вагоне. Невольно он вспомнил тот день, когда его уволили. Они так же ехали в полном молчании. А если быть точным, Хосок молчал, а Юнги чувствовал, как эта тишина давит на него, и не мог ничего сделать, ибо его руки были скованы немотой, которая тогда еще была с ним одним целым. Не выдержав гнета молчания, Хосок выпалил на автомате первое, что пришло ему в голову. — Знаешь, — уж было начал он, и, понимая, что смысла сожалеть из-за начатого им разговора нет, продолжил, — в тот вечер меня уволили с работы, поэтому я… — Я это понял. От резкого ответа Мина Хосок вздрогнул. Он забыл, что Юнги снова может говорить. Хриплый и низкий, но в то же время бархатный голос, от которого все тело Чона покрылось мурашками, словно ночное небо с россыпью блекло-золотых звезд. Всего одна фраза, сказанная мурчащим голосом Мина, довела уши Хосока до оргазма, и он даже представить боялся, что было бы с ним, если Юнги с самого их знакомства не был немым. Раздумья Чона прервали слова Мина, и парень почувствовал укол боли. Ему безумно хотелось стать тем, кто заберет это ужасное чувство из груди Юнги, безболезненно отсоединив от покалеченной души. — Сегодня годовщина смерти моей матери, — его голос не дрогнул, не запнулся, Юнги произнес это тихо, еле слышно, после чего сразу же замолк, будто бы ожидал реакцию Хосока. И Чон не заставил его долго ждать. Свисавшая рука с краю сидения коснулась обездвиженной левой руки Юнги. Все встало на свои места. До парня дошло, почему брюнет оделся так официально, скрываясь среди массы, не отличающихся друг от друга людей. Тонкие пальцы обхватили бледную кисть, которая не оттолкнула руку Чона, напротив, она сплелась воедино вместе с его дрожащими от переполненных чувств пальцами. Наклонив голову, соприкасаясь макушками, они добровольно накрыли себя куполом безмолвия, которое в данный момент им было необходимо как кислород. Снова молчание. Остановка. Двери раскрылись. Никто не осмелился нарушить покой вагона номер четыре. Двери закрылись. Электропоезд тронулся. Мелкая вибрация, проходящая по телу Юнги, насторожила Хосока. Чон вскочил на ноги. Расцепив руки с брюнетом, обеспокоенно смотрящим на него своими тепло-карими глазами, Мин сию же секунду закрыл ими свое лицо, а его плечи тряслись в знакомой дрожи для Чона. Юнги плакал. Растерянно Хосок присел на корточки рядом с Юнги, который всеми силами пытался не показывать свое лицо, закрытое плотно прижатыми друг к другу бледными худыми пальцами. Вновь знакомое тепло любимых рук, коснулось кистей Мина. Находясь уже во второй раз так близко к Юнги, Хосок расслышал звуки, тихо издаваемые парнем. Это были не всхлипы и уж тем более не плач. Отняв руки от лица брюнета, крепко сжав их и не выпуская из своих, Хосок окончательно убедился в подозрениях, возникших у него, как только он взглянул в глаза любимого. Юнги смеялся. Закинув голову назад, он больше не пытался утаить смех от Хосока, который в недоумении смотрел на парня, чьи руки он продолжал держать в своих. — Ты только представь себе, Хоби, — начал было Мин, — все эти годы я не мог… Не мог и слова сказать. А тут появляется какой-то сосед по вагону вместе со своей ослепляющей улыбкой, от которой даже в самый гадкий морозный день становилось тепло, и с нескончаемой болтовней, которую я могу выслушивать часами. И каждый день я заходил в один и тот же вагон, встречая в нем его, кто всякий раз всучивал мне этот поганый, до жути невыносимо горький кофе. А знаешь, знаешь, что самое абсурдное во всей этой ситуации? Выдохнув, Юнги таки смог унять свой смех, резко преобразившись в лице. Белоснежные зубы закусили алые губы, расплывшиеся в ухмылке. Непродолжительная пауза, во время которой Мин исследовал давно изученные черты лица человека напротив. Хриплый шепот опалил нежную кожу ушей Чона, ласково обволакивая слух. — В том, что я и правда не могу больше ездить в этом гребанном пустом вагоне без тебя. Невесомое касание сахарных губ, выводящее Чона из состояния прострации, все так же сидящего на корточках, мягкая молочная кожа рук покоилась на горячих щеках. Аккуратно сминая губы, Мин выжидал ответа Хосока, так как где-то глубоко он страшился того, что сейчас может все разрушить. Рваное дыхание оборвало поцелуй; Чон положил свои руки на руки Юнги, в которых тот держал его лицо, и отстранился на несколько миллиметров. Заячье сердце подскочило к самому горлу, грозясь вырваться наружу. Он чуть ли не физически ощущал взгляд Юнги на себе. Дальнейший исход событий в данный момент зависел только от Хосока, колеблющегося по непонятной ему причине. Он вспомнил, с какой жадностью целовал эти сладкие губы в своем сне, как бесстыдно он вылизывал мраморное тело, стонущего под ним парня. Но сейчас все было не так. Это была реальность, а в ней все ощущалось гораздо отчетливее, нежели в царстве Морфея, где мы привыкли строить свои воздушные замки и радоваться утопической жизни. Быть может, чувство страха сподвигло Чона оттолкнуть, пускай и на небольшое расстояние, Юнги. Впрочем, это уже было не так важно. Рецепторы, собравшись в одну большую жирную точку на губах, взбесились, когда Чон со стоном впился в раскрытые губы Юнги, запуская пламенный язык между ними и охотно исследуя язык Мина, который с не меньшей пылкостью отвечал взаимностью. В порыве страсти Юнги потянул Хосока за собой, вставая с сидения. Нагло блуждающие руки Чона под пиджаком брюнета, ощущали жар тела сквозь тонкую ткань рубашки. Сейчас Хосоку было до чрезвычайности хорошо — он забыл о том, как чувствовать боль, сопровождающую его в последние дни уходящего лета. Ощущая, что парень теряет равновесие из-за идущего электропоезда, Чон падает на сидение позади него, притягивая к себе Юнги, поспешно накрывающего губы Хосока своими, опершись одним коленом о сидение с боку парня. — Ты даже представить себе не можешь, как я безумно влюблен в тебя, — шипя от закипающего желания, прошепчет Юнги прямо в губы Хосока, нехотя оторвавшись от них. — Поверь, я могу себе это представить во всех оттенках, — мгновенный ответ со стороны Чона вызвал ухмылку на лице Мина. Вагон номер четыре прекратил движение, оповещая об остановке. Посмотрев в окно, Юнги убеждается в нужной им станции. Отстранившись от Хоби, который, напротив, не горел желанием останавливаться, Мин начал поправлять помятую одежду. Когда он дошел до рубашки, то заметил, что на ней не хватало одной пуговицы. Пунцовым наливом покрылись уши смущенного Хосока из-за бросившего лукавого взгляда Юнги в его сторону. Недоумевающий Чон смотрел в спину уходящего Юнги, который остановился в дверях электропоезда. Брюнет обернулся и в ожидании уставился на своего Хоби. — Ну, и долго мне еще тебя ждать? Лучезарная улыбка, осветившая лицо Хосока, была равносильна теплу, таившемуся в глубине темно-карих глаз Мин Юнги, о существовании которого знал лишь сам Чон, который уверенной походкой направился к выходу из вагона номер четыре вслед за брюнетом, предварительно забрав с сидения синий скетч бук с изображением Кумамона.
