You're a fucking idiot, Jung Hoseok

28 августа. 8:30 Ровно в половину девятого утра Хосок долбанул со всей силы по красному будильнику, который после удара с недовольным звоном сразу же заткнулся, отправляясь в нокаут и попутно сшибая с прикроватного столика статуэтку, подаренную ему своей сестрой. Парень натянул на себя одеяло и утонул в нем вместе с головой, оставляя на свету лишь макушку черных прядей засаленных волос. Когда Чон вернулся домой, он скинул с себя одежду и обессилено упал на кровать. Сил не было ни на что, вплоть до того, чтобы отключить будильник и хорошо выспаться, ведь ему больше незачем было вставать по утрам. Спустя семнадцать минут, Хосок уже стоял у плиты за готовкой яичницы на завтрак, после чего, через силу накормив свой потерявший аппетит организм, поплелся приводить свои волосы в порядок. Сегодня он надел белую рубаху, которую впопыхах успел погладить, и темно-синий пиджак, плюнув на галстук и оставив его в одиночестве в холодном деревянном шкафу висеть на черной вешалке среди многочисленных белых рубашек. Он не должен был что-либо заподозрить. Тебе ясно, Хосок? С этой мыслью Чон вышел на улицу, встречая этот пятничный день с натянутой, но по-прежнему невероятно лучистой улыбкой. Зайдя в вагон номер четыре с двумя стаканчиками с кофе, Юнги, поймав взгляд своего прежнего Чона, облегченно улыбнулся и сел напротив него, протянув тому одну порцию бодрящего напитка. — Ох, спасибо, дружище. Сегодня у меня совершенно вылетело из головы купить нам кофе, — Мин отмахнулся, мол, ничего страшного. Даже такая мелочь со стороны Юнги обрадовала Чона. Аккуратно поднеся к губам в форме сердца теплый стаканчик, парень сделал один глоток. В этот раз все было иначе. Не было ни обжигающего язык и глотку кофейного яда, ни до такой степени резкого запаха, что желание пить кофе напрочь пропадало. Молочный вкус приглушал горечь кофейных зерен, а нежное послевкусие напоминало ему о том, как сидя дома в мягком кресле с кружкой теплого напитка, он вслушивался в ласковый голос своей матери, которая с улыбкой на лице рассказывала ему истории из раннего детства Чона, память о которых осталась лишь в сердце его самой любимой женщины. Взглянув на Юнги, который с непроницаемым выражением лица смотрел в окно электропоезда, Чон осознает, что этот сидящий напротив парень одетый во все черное, в очередной раз напомнил ему об уюте и доме. Хосок еще до конца так и не понял, почему он сейчас сидит в вагоне номер четыре вместе с Мином, а не в спокойной обстановке у себя в квартире. За эти несколько дней он успел привязаться к нему, как бездомный пес. За эти несколько дней он понял, что видеть его каждый день стало чем-то жизненно необходимым. Естественным. Тем, без чего он больше не мог обойтись. Проводив взглядом спину уходящего Юнги, Чон начал думать, как бы ему скоротать оставшееся время, которого у него в запасе было предостаточно. Еще сидя в вагоне электропоезда Мин быстрыми движениями написал на листе своего любимого скетч бука с Кумамоном фразу, которая вызвала у Чона внутренний вздох облегчения.

«Сегодня я освобожусь раньше, чем обычно»

Благо сегодня была пятница, поэтому Хосок смог отмазаться, когда ляпнул Юнги про то, что сможет уехать вместе с ним на рейсе в 14:32. Кстати говоря, Хосок почему-то никогда не интересовался, куда именно ездит Юнги, да и сам парень не заводил разговоров на этот счет. Впрочем, Мин вообще редко их заводил. Первым пунктом его время провождения в компании с одиночеством был обход квартала, который Чон совершенно не знал, ибо изо дня в день ходил лишь по одной тропе под названием «Станция-работа-станция». Ухоженные аккуратно постриженные кусты, шедшие ровным рядом вдоль чистых тротуаров, пустые дороги, по которым крайне редко проезжали автомобили, и детский звонкий смех, раздающийся через дорогу, где находилась игровая площадка, создавали атмосферу беззаботной и полной радости жизни. Прохожие улыбались при встрече и с искренним интересом расспрашивали о последних новостях друг у друга. Чириканье певчих птиц и мягкий ветерок, нежно касающийся прядей волос парня, помогли увидеть жизнь этого квартала совершенно с иной стороны. Будучи еще работником уже обанкротившейся компании, Хосок на каждом шагу встречал лишь наигранные эмоции, грязные сплетни за спинами своих коллег и ложь в глазах, не знавших стыда. Все было сплошной дешевой постановкой в малоизвестном театре, ложью, которая окутывала жизнь Чона, путая его в своей паутине времени и создавая иллюзию той жизни, о которой мечтает каждый среднестатистический человек в этом дрянном мире. Красные туфельки со звонким стуком пробежались по деревянной лесенке, откуда с горки скатилась девочка лет шести с белыми лосинами с божьими коровками и мятным платьицем. Раскинув руки в стороны, подставляя свои маленькие пухлые ладошки к яркому солнышку, она подбежала к своей матери, сидевшей на скамейке и качающей коляску, и обняла ее. Теплая улыбка на лице матери и ее руки, обнимающие свою дочь, были наполнены нежной любовью, которую она не жалея отдавала своему драгоценному чаду. Сияющие от радости глаза чистой детской души, широкая квадратная улыбка и еле заметный природный румянец на щечках — все это трогало Чона до глубин его искалеченного жизнью сердца. Встать Хосока после длительной прогулки со скамейки в скверике заставил невероятно притягательный запах свежей выпечки. В поисках источника сего замечательного аромата, Чон осознал, что проголодался и был бы не против того, чтобы сделать небольшой перекус. Заметив на углу перекрестка небольшое кафе, брюнет легонько толкнул дверь, которая открылась в сопровождении звона маленьких колокольчиков, приветствуя нового посетителя. Внутренняя обстановка была довольно простой, но именно эта незамысловатость придавала этому месту свою изюминку. Удобные стулья из светлой породы дерева с мягким сидением, задвинутые в, казалось бы, миниатюрные квадратные столики, которые украшали небесно-голубые скатерти и нежно-сиреневые фиалки, по всей видимости, не искусственные. Кремового цвета стены украшали темно-коричневые рамки с фотографиями местных улиц и скверов. На одной из них Хосок узнал детскую площадку, мимо которой он сегодня проходил. В кафе было пусто, не считая молодого рыжего парня, стоявшего за прилавком и приветливо улыбнувшегося Хосоку, когда тот переступил порог кафе. От разнообразия выпечки у Чона разбегались глаза; ему хотелось попробовать все и сразу, причем его желудок был того же мнения, издавая громкие звуки, из-за чего щеки парня заливались румянцем, в то время как продавец понимающе улыбался. С горем пополам, Чон смог сделать заказ и, с большим аппетитом поглотив все до последней крошки и капли, вышел из кафе с мыслью о том, что как-нибудь зайдет в него еще раз, обязательно захватив с собой Юнги. Атмосфера квартала сильно повлияла на Чона, который все это время не мог сдержать улыбку хоть на миг. Все было идеально до такой степени, что казалось, достаточно лишь одного неверного движения, как вся эта радужная картина разрушиться, превращаясь в осколки, причиняющие неимоверную боль реальной жизни. 28 августа. 14:21 Минутная стрелка сообщала Чону, что ему пора идти в сторону перрона, где он встретит своего Юнги, после чего очень долго будет ему рассказывать о том, как хорошо прошел его день на работе, при этом все так же скрывая факт увольнения. Он понимал, что лжет ему, но, как ему казалось, здесь было уместно словосочетание «ложь во благо». Чон не хотел, чтобы его проблемы хоть как-то касались Мина. Его проблемы должны были оставаться только его и ничьими больше. Напевая себе под нос песенку собственного сочинения, Хосок завернул за угол большого белого здания, возле которого росли невероятно красивые кусты цветущей гортензии. Дверь распахнулась, выпуская на улицу человека, одетого во все черное, и миловидную девушку, которая вышла следом за молодым парнем. Мин с улыбкой на лице внимательно слушал то, что говорила ему блондинка. Худая женская кисть покоилась на плече брюнета, опустившего то ли в смущении, то ли в смятении голову, подставляя палящему солнцу макушку черных волос. Инстинктивное чувство как молнией поразило Хосока, который смотрел на происходящее из-за кустов, словно влюбленный мальчишка, подглядывающий за своей первой любовью. Безусловно, он раньше чувствовал ревность и прекрасно знал, что представляет собой это разрушающее желание владеть человеком, которого ты считаешь своим и которого ты делить ни с кем не намерен. Попрощавшись с девушкой, Юнги направился в сторону перрона, где должен был ждать его Хосок, который в данный момент сидит в кустах и пытается не спалиться перед мимо проходящим Юнги. Обнаружив, что объект его внезапной вспышки ревности отошел на приличное расстояние, Чон, заметив, что девушка все еще стояла у дверей здания, немедля начал к ней подходить. Он не соображал разумно и до конца не мог понять смысла своих действий, но благодаря своему хорошему зрению он все же понял кое-что. На персиковом свитере блондинки красовался белый бейджик, где было указано ее имя, а так же должность. Девушка оказалась психологом.  — Вы что-то хотели? — блондинка вопросительно подняла свои темно-карие глаза на Хосока, который на голову был ее выше. Юнги все это время ездил сюда? К психологу? Это так не похоже на него. У него какие-то проблемы? Неужели ты, Чон Хосок, был настолько ослеплен, что не смог заметить их? Ослеплен его чертовски обворожительной улыбкой, за которой он скрывал настоящие чувства. — Эм, — парень немного замялся, — вы личный психолог Мин Юнги? — Да, он является моим постоянным клиентом, — девушка с каплей подозрения в голосе задала вопрос Чону, — Простите, а кем вы ему приходитесь?

«А, ты про эту безделушку. Мне его подарил мой старший брат. Сводный»

— Я его старший брат, — выпалил Чон на одном дыхании, — Мне хотелось бы узнать причину его похода к вам, он мне совершенно ничего не рассказывает, держит все в себе. Я безумно хочу помочь ему, но без знания причины это будет проблематично. — Простите, но данная информация является конфиденциальной, я не могу вам ничего рассказать. Думаю, вы прекрасно знаете о существовании врачебной тайны. — Конечно, я все понимаю, но поймите же и Вы меня, — Чон чуть ли не умолял, — я дико за него переживаю. Мне не нужны личные разговоры между вами или какие-то данные на его счет, мне нужна лишь причина, не более. Хосок ощущал, как жалко сейчас выглядел. До полной низости ему оставалось встать на колени, что он сделал бы безукоризненно, если бы таким способом он смог добиться желаемого. Блондинка, бросив жалостливый взгляд в сторону парня, все же заговорила. — Вы же и сами знаете, что случилось с его матерью. Еще и на глазах самого мальчика… Из-за этой картины, повергшей его в шок, он и перестал разговаривать. Не думаю, что удивителен факт его обращения с помощью к психологу — грустный голос девушки эхом раздался в ушах Чона. — Простите, мистер, а как ваше… Хосок почувствовал, как кто-то схватил его мертвой хваткой за шиворот рубашки и потащил прочь от ошарашенной от происходящего девушки. Чон практически сразу осознал, чья рука тащит его вперед, наплевал на многочисленные спотыкания Хосока. Но он желал верить в то, что это не он. «… то, что случилось с его матерью…» И он верил до последнего, пока Мин не притащил его на перрон, схватив Хосока за грудки. «…перестал разговаривать…» Сейчас Юнги был так близок к Хосоку, его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Чона. В любой другой ситуации его сердце чертовский сильно билось бы в груди от чувств, о которых он не так давно узнал, к этому парню, который всегда при себе держал синий скетч бук с Кумамоном, но сейчас Чон хотел лишь одного. Сбежать. Сомкнутая челюсть, побелевшие костяшки на пальцах пианиста, которыми парень схватился за рубашку Хосока, вздутая вена на бледной шее и недобрый взгляд, от которого Хосок хотел провалиться сквозь землю, пройдя все круги Ада, лишь бы не видеть его таким. Все это указывало на то, что Юнги был зол. Нет. Он был в ярости. С немым рыком, Мин оттолкнул Хосока от себя так, что тот чуть ли не свалился назад. Дрожащими от злости руками он достал свой блокнот, откинул исписанные листы и яростно, со всей силы надавливая на карандаш, начеркал в нем пару слов. С корнем он вырвал этот чертов лист и, скомкав его, кинул под ноги шокированному парню, который боялся сделать лишнее движение. Медленно присев, Хосок развернулся спиной к Юнги и опустился на колени, начав разворачивать лист, отлетевший чуть дальше парня. Проезжающий мимо электропоезд обдал ветром сидящего на перроне Хосока, который пытался всеми силами сдержать слезы. — ТЫ ГРЕБАННЫЙ ИДИОТ, ЧОН ХОСОК! Укол боли, пронзивший сердце парня насквозь был последней каплей его терпения. Запись на листке большими буквами гласила: «ДАЖЕ НЕ СМЕЙ!» И он не посмел. Двери вагона номер четыре с противным скрежетом захлопнулись. Электропоезд тронулся, увозя с собой Мин Юнги прочь. Хосок не помнит, когда в последний раз ему было так больно. Так больно и так стыдно. Слезная пелена мешала ему разглядеть что-либо. Все взоры людей были направлены на него. Потому что он плакал. Нет, он рыдал. Он рыдал, как ребенок, который потерял нечто ценное, то, что, быть может, уже никогда нельзя будет вернуть обратно. Он рыдал, запустив длинные пальцы в свои волосы, уткнувшись лбом в согнутые колени. Он рыдал, потому что все, что он приобрел, разрушилось из-за него в один момент. Он рыдал, потому что Мин Юнги заговорил.