Never coming home

Дым от костра нитями поднимался вверх. Ветер мягко касался шуршащих языков пламени, неторопливо пожиравших остатки брёвен, словно играя, а не пытаясь затушить. С противоположной стороны горящего очага доносились похрапывания, сдобренные каким-то невнятным бормотанием, в которое Имир не имела желания вслушиваться. Открытое и полное звёзд небо манило своей бескрайностью и свободой. А перед карими глазами всё ещё стояло лицо светловолосой солнечной принцессы и застывшие в немом вопросе губы. Она молчала слишком долго для того, кто просто задумался над ответом. Жалела ли Имир о том, что выбрала этот путь вместо того, чтоб остаться с Хисторией? Горько вздохнув, она закрыла глаза. Врать у неё всегда получалось лучше всего, а тут и двух слов связать не удавалось только лишь потому, что они не правдивы до конца. - Возможно, я ошиблась; я часто совершала ошибки в своей жизни, но тебя ведь больше интересует, поступила бы я так ещё раз, представься мне такая возможность? – Брюнетка говорила приглушённо, мысленно рисуя чёрную бездну над головой. - Думаю, поступила бы. Я не из тех людей, кто умеет исправляться, осознавая свои слабые стороны. Бертольд ничего не ответил, и она не стала проверять, смотрит он на неё или нет. Но ей почудилось, будто он резко вздохнул, словно надеясь тем самым прогнать сонливость или сдержать слова, готовые сорваться с губ. Она всё ещё плохо понимала, что заставило её поступить именно так. Но прекрасно помнила то будоражащее чувство, испытываемое ею, когда услышала отчаянный крик Бертольда. Гиганты окружили их тогда, и Райнер смог бы справиться с наплывом, если бы не сила Эрена, натравившая сразу всех тварей на него. Отбиваться и одновременно защищать друга было невозможно, хотя он и старательно пытался. У них не было шансов, в такой ситуации Бертольд вскоре оказался бы в пасти гигантов, даже превратившись в неповоротливого колосса. Даже используй они оболочки титанов как приманку, чтобы самим сбежать с помощью устройства пространственного маневрирования, на открытой местности и без возможности его использовать им пришлось бы передвигаться пешком, а это – самоубийство, когда в паре метров от тебя находится куча любителей попировать человечинкой. В тот момент и случилось это – внутри её памяти всплыл фрагмент, который она помнить уж точно не должна, тем более с того ракурса, с которого он был ей показан: Приближающийся гигант, чей-то вскрик, спотыкающийся и падающий на землю ребёнок, к которому уже бежит друг, хотя обоим ясно, что они не успеют, потому что здоровенная рука монстра уже нависла над ним. И вот тогда, за секунду до того, как светловолосого мальчишку должна была сдавить ладонь гиганта, в безысходную ситуацию ворвался ещё один участник тех событий, отпихнувший товарища в сторону и попавшийся вместо него в лапы к смерти. - Как звали вашего товарища? – Ей пришлось открыть глаза, чтобы вырваться из плена окутывающих воспоминаний и чужого ужаса, способного сковать и её тоже. «Того самого, которого я съела». Очевидно, Берт не нуждался в уточнениях – единственным другом, имя которого могло интересовать Имир, был ещё один ребёнок в их маленькой группе разрушителей стен. Мальчик, который вынужденно подарил ей возможность вновь обрести себя, вырваться из бесконечного кошмара и бессмысленных скитаний. Тот, чьи воспоминания на мгновение промелькнули у неё в голове, когда крик Бертольда о помощи заставил содрогнуться сердце. - С чего ты решила поговорить о нём? – В его голосе не было упрёка, лишь слабо ощутимое любопытство, а она ожидала почувствовать в интонации какой-нибудь болезненный комок. Но так, наверное, даже лучше. - А что, лучше поговорим о вязании? Ты первый начал эту тему. Впрочем, не хочешь – не отвечай. Пространство между ними заполнилось молчанием и звуками ночной жизни безлюдной местности. Ветер развлекался в тёмных волосах девушки, разбрасывая пряди по лицу и утягивая обратно, пытаясь щекотать. Карие глаза внимательно рассматривали очерченную золотисто-рыжим светом пламени фигуру парня. Он, создалось впечатление, окончательно и бесповоротно ушёл в воспоминания, и ответа можно уже не ждать. Имир перевернулась на бок, уставившись в костёр и тихо зевнув. Сон постепенно окутывал сознание. - Его звали Марсель, - в тишине слова Берта показались необычайно громкими для шёпота. Имир вздрогнула, неосознанно подняв глаза на юношу. Лежащий вплотную к товарищу Райнер негромко всхрапнул, как если бы прозвучавшее имя было способно встревожить его сквозь пелену сновидений. Брюнет всё также смотрел куда-то в сторону горизонта, где через пару часов должно было показаться поднимающееся солнце. По его лицу было трудно понять, о чём он думает и что чувствует в этот момент. В голосе по-прежнему не было печали, но, Имир думалось, лишь потому, что они потеряли слишком много, чтобы ворошить события пятилетней давности. - Ты что-то вспомнила? Заинтересованность в интонации его вопросов усилилась, и веснушчатой было даже забавно узнать, чем именно она вызвана. Страхом, что она сбежит, получив информацию из воспоминаний их товарища? А потом расскажет всё разведывательному отряду и тогда, может быть, даже останется в живых, вопреки тому, что ей светит на выбранной дороге. - Нет, - ответила темноволосая. Ложь, наконец, с привычной лёгкостью срывалась с губ. Возможно, по той простой причине, что была не до конца обманом, скорее, даже правдой. Ведь всё, что она вспомнила – какие-то непонятные обрывки чужих воспоминаний и эмоций. Имир просто повезло узнать в них Райнера и Бертольда, чтобы в итоге догадаться о главном. О том, что гигантом, в пасти которого канул мальчик, пожертвовавший жизнью ради спасения друзей, была она. «Марсель». Да, кажется, именно это он слышал в последние секунды своей жизни: отчаянный крик одного из товарищей, смотрящих с ужасом в глаза умирающего. Ещё один любитель совершать ошибки. Жалел ли он, находясь наполовину в могиле, будучи уже почти мертвецом, о своём поступке? Имир закрыла глаза и отвернулась. Ещё пару минут она чувствовала затылком чужой взгляд, пока сон не утянул её на самое дно рассудка.

***

Уткнуться щекой в мягкую подушку после более чем трёх недель без нормального жилища оказалось невероятно приятно. Бертольд проспал около двенадцати часов. Неудивительно, ведь за те пять дней, что они добирались до моря, урвать больше четырёх часов на сон не получалось – нельзя было задерживаться, если они хотели добраться в срок. То есть до того, как корабль, прибывший за ними, отплывёт обратно в Марлию. Сейчас, лёжа на койке и, кажется, окончательно проснувшись, он мог трезво обдумать сложившуюся ситуацию и дальнейшие перспективы. После долгих пяти лет они, наконец, окажутся дома. Судя по письму, которое Зик сказал передать командованию, он не собирался возвращаться в ближайшее время. И им придётся присоединиться к нему, вернувшись на Парадис после того, как доложат обо всём верхушке. За силой Прародителя Титанов, к которой они мало того что не смогли приблизиться, так ещё и упустили. Если, конечно, им дадут ещё один шанс, а не отдадут их силу другим курсантам. В дверном проёме показался Райнер, на секунду застыв, когда их глаза встретились. Раны на его теле и лице благополучно регенерировали, оставив лишь кровь на старой одежде в напоминание обо всём пережитом. Почему-то он выглядел менее суровым, чем обычно, и, похоже, куда-то направлялся. Почти спешил. - Что-то случилось? – Берт принял сидячее положение немного резче, чем планировал, уже в следующую секунду ощутив, как в висках взорвалась тупая, но терпимая боль после длительного сна. - Ты ходил к Имир? – вместо ответа спросил Райнер. - Да, вчера ещё. - Он нехотя вспомнил свой короткий визит к девушке. Сердце почему-то вздрогнуло и сжалось, возвращая к воспоминаниям. В карцер. Признаться, Бертольд всё ещё считал, что в этом не было необходимости – Имир ни разу не попыталась сбежать с тех пор, как присоединилась к ним, хотя у неё было очень много шансов. Вместо этого она даже сражалась с ними плечом к плечу. А убежать с корабля, заполненного солдатами, пусть даже и малая часть их была убита гигантами на берегу, было ещё сложнее, чем сбежать со стены Мария, находясь под недоверчивыми, въедающимися в кожу взглядами двух шифтеров. Но капитан корабля оказался непреклонен и верен своим убеждениям. - О чём говорили? – продолжил Браун, выглядя и вправду заинтересованным. Это было даже удивительно, поскольку после попадания на корабль он пытался игнорировать тот факт, что у него каким-то образом тоже улучшилось отношение к Имир. Возможно, и он задумывался об абсурдных вещах, потому что продолжал вести себя так, словно где-то в глубине души не хотел признаться себе в этом или опасался, что она станет обременять его просьбами освободить её или спасти. Они оба прекрасно знали, что её ждёт, как только они окажутся на родине. И Имир тоже знала. Она знала об этом с самого начала. Именно поэтому они были удивлены, что она выбрала помощь им, а не жизнь за стенами с Кристой. - Мы говорили о Марселе, - брюнет задумался, восстанавливая в голове общую картинку их небольшой беседы, - она всё вспомнила. Откуда-то взялось почти постыдное нежелание рассказывать детально о том разговоре с Имир. Если ответ и удивил бронированного, то виду он не подал, только нахмурился сильнее. - Мы не можем ей помочь, - зачем-то произнёс Райнер. Как если бы предостерегал появление подобного вопроса. Или просто констатировал факт? Шелест чего-то бумажного заставил обратить внимание на страницы, сжатые в кулаке блондина. Проследив за взглядом товарища, Браун почти с удивлением заметил последствия своих машинальных действий и тихо выругался, покинув каюту с каким-то бормотанием. - Куда ты? – кинул ему вдогонку Берт, но вопрос так и повис в воздухе без ответа. Когда растерянность от странных действий товарища, так и оставшихся без пояснений, отступила, Гувер вздохнул, потирая лоб и возвращаясь к последним словам Райнера. Это было нелепо. Да, они знакомы с Имир около пяти лет - и давайте не будем забывать о той ситуации, при которой они, собственно, познакомились, - но общаться начали только недавно. Даже после попадания в разведывательный отряд между ними лежала громадная пропасть из взаимного нежелания становиться ближе и отсутствия интереса друг к другу. Да, притворяющийся Райнер, тот, который был всем другом и старшим братом, готовым защищать и жертвовать, определённо попытался бы спасти Имир как минимум по той простой причине, что они когда-то служили вместе. Но теперь этот Райнер больше не существовал - Берту, по крайней мере, так казалось, - в нём не было нужды, он остался там, за стенами, убитый гигантами, ставший ещё одним неопознанным телом «героя». Так что о невозможности помочь Имир размышлял другой Райнер, не добрый и не жертвенный, не жаждущий вытаскивать кого-то из пекла, а жестокий и решительный воин. Настоящий он. Всё оказалось немного сложнее в этой игре в товарищей. Нет, даже не немного, а невероятно сложно и запутанно. А пока Берт вздыхал и хмурился, в своей одиночной камере Имир тоже по каким-то причинам вспомнился их недавний разговор.

***

- Какие люди, - она привычно усмехнулась, повернув голову в сторону двери, через которую в помещение с какой-то неловкой скромностью просунулся Бертольд, - чего трёшься в дверях, как призрак неприкаянный? Имир почти увидела его улыбку, но взгляд так и оставался усталым и измученным, как и пару дней назад. Или даже недель. А может, с того самого момента, как их обман раскрылся. Он прошёл внутрь помещения, но не стал подходить ближе. Бертольд смотрел на неё внимательно и хмуро, как если бы ждал, что она в эту секунду прочитает его мысли и сама догадается, зачем он пришёл. Или выгонит? Начнёт огрызаться и плеваться яростью? - Ты ненавидишь нас? – вдруг спросил он, присев на какой-то ящик в противоположной стороне от камеры. Ухмылка сошла с её губ. Имир вспомнила, как сама задавала ему тот же вопрос, когда они находились в лесу гигантских деревьев. Не потому, что боялась услышать «да» и почувствовать вину. Признаться, ей было начхать на это, но действительно хотелось знать, что именно Бертольд чувствовал, узнав, что это она стоит за убийством их товарища. Видел ли он, смотря ей в глаза, того монстра, безжалостно сожравшего их друга? И если нет, то что вообще он там видел? - Нет, - призналась она, подтянув к себе колени и снова усмехнувшись, - в этом нет смысла. Только не говори, что у тебя взыграла совесть. Из жалости ко мне? Было бы абсурдно выставлять их виновниками её бед или обвинять в жалкой участи, которая продолжала приближаться, как стихийное бедствие. Никто не заставлял её кидаться спасать врагов человечества, даже если и встала она на их сторону только ради одной общей цели – Хистории, будущее которой не видела внутри стен. Никто не принуждал её. Возможно, выбор, который она сделала, был ошибочным, но теперь она точно никогда не узнает этого. Так какой к чёрту смысл сожалеть? - Может быть, - ответил Гувер, тяжело вздохнув, словно признаваясь против воли, - я не понимаю тебя, Имир. Сомневаюсь, что ты сама себя понимаешь. Почему ты не сбежала? Из жалости к нам? Жалость к монстрам, виновным в смерти сотен людей? Вот уж глупость полнейшая. В тот день, когда она убила их товарища, кажется, именно Бертольд прокричал его имя. Нелепо и смехотворно, но, наверное, его голос был первым, что она услышала, когда вновь обрела себя. Монстры оказались обычными детьми с промытыми насквозь мозгами. У них были разные маски и разные причины их носить, но никто не сказал им, что делать, когда они станут убийцами. Никто не объяснил, что придётся столкнуться с ненавистью миллионов и, стоит заметить, хорошо обоснованной ненавистью. Никто не сказал им, что за стенами находятся обычные люди, а не демоны. И что они станут монстрами, смерть которых никого не зацепит. Всё, что оставалось – следовать миссии до конца и продолжать носить вросшую в кожу маску. Это была не жалость. Это было понимание. Потому что она тоже носила маску. - Нет. Я обычно не верю в подобную чушь, но можешь считать, что это благодаря Марселю, - пожав плечами, произнесла Имир, опустив глаза на свои колени. Она не видела лица Бертольда, но почти слышала, как он задержал дыхание, видимо, от удивления. - Марсель? Ты что-то вспомнила? - Он тоже наверняка не особо рвался вытаскивать ваши задницы из дерьма, знаешь ли, но смерти вам не желал точно сильнее. Может быть, он, как и я, совершил ошибку и хотел выжить, ведь у него было, ради кого бороться, - она всё ещё не смотрела на собеседника, обняв руками колени, - но этот идиот сделал выбор в вашу пользу. Почему я не могу? Подняв глаза на брюнета, она горько усмехнулась. Бертольд смотрел странным, болезненным взглядом, поджав губы и не дыша. Будто просил прощения и признавался в чём-то очень глупом одновременно. Грубить и насмехаться у неё всегда получалось лучше всего… А тут почему-то стало очень трудно.