Never coming home

Огонь в лампе то дрожал, то вновь выравнивался, уверенно кидая золотистый свет на стол, лист бумаги со слегка смятым кончиком и задумчивое лицо девушки, покрытое веснушками. Она смотрела куда-то на свои пальцы, теребящие угол пустого листа, так, что сразу становилось понятно — перед глазами у неё бездна собственных мыслей и воспоминаний, клубок неразобранных чувств и непонятных мотивов. И видеть её такой было слишком непривычно, почти неловко. В эту минуту Имир была одета, но обнажена нутром, обычно спрятанным за толстым слоем насмешливости и безразличия. — Ты правда решила написать ей письмо? — Он задавал тот же вопрос, что и ранее, как только девушка попросила (в случае Имир больше подошло бы слово «потребовала») принести ей карандаш и листок, потому что ему всё ещё было трудно представить Имир, которая пишет кому-либо письмо. Девушка подняла на него светло-карие глаза, лениво откинувшись на спинку стула. Во взгляде её — нахальная насмешка, почти с издёвкой. Ни капли тех смешанных чувств, что присутствовали секунду ранее; а губы растянуты в кривой ухмылке, того гляди, снова начнёт сыпать колкостями и претензиями, напоминая, что она здесь главная заноза в заднице. — Опять в голове помутнело, Райнер? Это же была твоя идея. Да, верно. Это было его предложение. Не потому, что он вдруг проникся симпатией к этим странным отношениям между Имир и Кристой (хотя всё ещё не мог понять, стоит ли их называть любовью, как это делала сама Имир, почти с гордостью или хвастовством, будто для неё самое большое достижение в жизни — любовь к девчонке с глазами цвета неба). Не из чувства вины или желания помочь. Не сейчас, когда от «солдата», который так жаждал быть обычным подростком, любить обычную, но очень милую девчонку и защищать своих товарищей от любых невзгод, его отделяют тысячи километров и необъятная чёрная дыра собственной дрянной души. Но если бы ему оставалось несколько недель или, быть может, даже дней до смерти, Райнер непременно бы написал письмо. Матери. Бертольду. Габи. Возможно, Порко, который точно не стал бы его читать. Что и к лучшему, потому что Браун не уверен, действительно ли хочет, чтобы тот узнал правду о Марселе, зазря отдавшем свою жизнь из-за труса, допустившего непоправимую ошибку. Правду о Марселе, погибшем в пасти Имир. Он написал бы матери о том, что на самом деле видел и даже говорил со своим отцом. И что её слова «он тоже в тебя верит» были отвратительной ложью, но они, конечно, имели для Райнера большое значение. Имир смотрела на него с любопытством. С желанием расковырять болячку, залезть в черепную коробку и узнать, что творится сейчас в его голове. Это раздражало его там, в лесу гигантских деревьев, едва ли не до скрипа зубов — Имир увидела в нём что-то такое, чего он сам предпочёл бы не видеть, — но сейчас почти успокаивало. Это всяко лучше, чем если бы она смотрела на него, как на предателя. Как на того, кто виновен в гибели множества людей, кто разрушил столько жизней, что должен был, наверное, забыть про спокойный сон навсегда (но не забыл). Имир смотрела не так, как Эрен и все остальные «товарищи» (Райнер осёкся, напомнив себе, что они не товарищи, не товарищи, нетоварищинетоварищинетоварищи). Она смотрела иначе, словно понимала гораздо больше, чем кто-либо из присутствующих. — И ты вот так просто решила меня послушать? — он свёл брови к переносице и подпёр плечом стену, скрестив руки на груди, не веря, что Имир действительно способна прислушиваться к чьим-то предложениям, а не следовать только своим мыслям. И если взаправду способна, то почему именно предложение Райнера и почему письмо? Она щурилась, сохраняя на лице непроницаемое выражение, но Райнер был уверен, что в голове у неё тоже крутится это вездесущее «почему». После её поступка осталось слишком много «почему». Слишком много непонятных причин, решений, и сама она, казалось, тоже не знает ответа на этот вопрос. Или знает, но не может признаться. Точно так же, как Бертольд не может признаться, что в глубине души он злится на Райнера больше, чем на себя самого, потому что (так принято, так должно быть) винит его в невыполненной миссии, смерти Марселя, в раскрытии их планов и в том, что они оставили Энни там, где могут ей помочь. Нет, даже не так. Что они просто о с т а в и л и Энни. Бросили. — Райнер, ты этой унылой физиономией заражаешь меня своим идиотизмом, уйди, ради Бога. — Она вздохнула, махнув ему в сторону двери, и вернулась к пустому листу, вертя зажатый меж пальцев карандаш. Браун потупил хмурый взгляд. Что-то во всей этой ситуации веселило его, но он не хотел внимать к чувствам Имир. Он не хотел понимать её или даже думать, что понимает, что ему интересны её мысли, доводы, причины, потому что это запустило бы неотвратимый процесс с появлением бесконечных вопросов о том, что он мог бы сделать и что хотел бы сделать. Райнеру достаточно в голове переживаний о своей судьбе, незачем хвататься ещё и за чужую участь. Он знал, что должен сделать, с самого начала, после смерти Марселя (или надеялся, наивно и по-детски, что знал). Выполнить миссию. Вот только очевидно, что ни черта он не выполнил, а Имир просто по какой-то невразумительной и не подлежащей пониманию причине прикрывает их задницы, провалившие всё, что только могли, пока пытались следовать плану. Но это не меняет того факта, что Имир ему не друг. Не товарищ. Она почти никто. Даже если спасла им жизнь. Даже если сражалась с ними бок о бок. И даже если Бертольд в итоге смотрит на неё не так, как раньше: не испуганно, как когда они только узнали в ней титана, убившего Марселя, не неуверенно, как в момент их разговора на стене Мария. Иначе. Берт смотрел на неё, и что-то в его лице менялось. И это что-то очень не нравилось Райнеру. Потому что они не могут помочь Имир. Они не герои. Они убийцы. — Ты же знаешь, что я не могу уйти. Я должен проследить, чтобы это было обычное письмо, а не что-то зашифрованное Легиону Разведки. — Райнер не уверен, стоит ли пояснять, что это лишь мера предосторожности или дать понять Имир, что он ей по-прежнему не доверяет. — Это не будет обычное письмо, идиот. Это будет любовное послание. Имир улыбалась. Коротко, но, кажется, искренне, без напыщенности. И глаза её снова застыли в какой-то точке, где разум соприкасается с воспоминаниями.

***

— Имир! Бертольд смотрел почти с отчаянием. Когда она была готова уйти с Хисторией, предать их, наплевать на то, что она будет виновата в провале и без того нихрена не идеального плана, Бертольд смотрел так же. Вот только сейчас что-то отличалось в его растерянном взгляде, что-то значимое, особенно выделяющееся в эмоциях, поджатых губах. Они с Райнером изначально не доверяли Имир, не полагались на неё, не верили до конца, что она выполнит часть уговора — точнее, требования, ею же поставленного, — но сейчас Бертольд смотрел почти с разочарованием. С обидой. И эта обида рвала на мелкие части её внутренности, резала их раскалённым лезвием. За спиной Имир море. Море, которое навсегда отделит её от прежней жизни за стенами. Море, за которым она найдёт свою смерть в месте, где она родилась. Где была никем, ребёнком без будущего, пока ей не дали имя. И имя это теперь как клеймо, выжжено на коже, чтобы не дать забыть даже через десятки лет, что именно она пережила благодаря нему. Она замешкалась на секунду, мгновение с отдающим в ушах стуком сердца, не способным перекрыть кричащую в сознании мысль, надежду. Сейчас Имир может сбежать. Сейчас никто не погонится за ней, туша Бронированного возьмёт на себя внимание большинства преследующих их гигантов, Бертольд не станет сражаться, Колоссальному не хватит поворотливости, так что ему тоже, вероятно, придётся бросить друга и продолжить путь одному. Сейчас… Она может вернуться к Хистории. Она может выжить. Гигант оказался в нескольких метрах от Бертольда, беспомощно цеплявшегося за футболку лучшего друга. Райнер без сознания, выдохся, застрял в оболочке титана. Понадобится немного больше времени, чтобы вытащить его своими руками. Помочь? Сбежать? Что-то похожее она уже спрашивала у себя однажды. И откуда в ней столько грёбаных сомнений? Гигант тянул лапищу к Гуверу, и в сознании Имир что-то с треском ломалось, воображаемый нож разрезал мышцы, пробираясь через рёбра к содрогающемуся сердцу, чтобы с новым ударом вернуть её в настоящее время, буквально затолкнуть в эту отвратительную, жестокую реальность, где у неё больше нет времени сомневаться. Жить для себя? Так она сказала Хистории? Дерьмовый из неё учитель жизни. — Чёрт, чёрт, ЧЁРТ ЧЁРТ ЧЁРТ, — лёгкие выпихнули последнее «чёрт» в вопль досады и злости. Злости на себя, на миг слабости, на идиотскую надежду, которая кому-то — или им всем, — может стоить жизни. Имир дёрнулась к Бертольду, секунду думая, что именно сделать, и с ходу врезала ему ногой в грудь, откидывая назад (и вовсе не потому, что это из-за его отчаянной рожи она снова замешкалась, снова сделала не тот выбор, потом ещё спасибо скажет, сопляк). Гигант, промахнувшись мимо первоначальной цели, схватил оказавшуюся под рукой девушку. Пальцы сдавили ей грудную клетку, с хрустом ломая кости, заставляя вскрикнуть от боли и прокусить губу. Кровь хлынула в рот, отдавая железным привкусом. Ярость оттолкнула на задний план боль от укуса, когда под оглушающий грохот вспыхнул золотистый свет, обжигая кожу и позволяя оболочке гиганта окутать её тело. Рука разодрала разинутую пасть гиганта в ту же секунду. Тело гиганта Имир рухнуло вниз, и она понадеялась, что Гуверу хватило мозгов убраться оттуда секундой раньше. Прежде, чем ослеплённый противник успел бы ухватиться за неё вновь, острые зубы выдрали кусок плоти с затылка твари. Завалившись на землю, поверженный титан поднял столб пыли. — Хва… тайся… — Гигант, управляемый Имир, едва ворочал челюстью, но этого хватило, чтобы Бертольд разобрал сказанное и зацепился за тёмные волосы до того, как Имир рванёт дальше, успев прихватить находящегося в отключке Брауна. Спустя какое-то время у них получилось оторваться от преследования и выйти к утёсу, открывшему удивительный вид на простирающееся впереди море… И корабль. Бертольд перехватил из лап гиганта Имир приходящего в сознание Райнера. Прорвавшись сквозь плоть, мышцы, обжигающие кожу, девушка выбралась из оболочки наружу, наполнив солёным воздухом горящие после быстрого бега лёгкие и тут же столкнувшись глазами со смотрящим на неё Гувером. Взгляд у него, как у подбитой собаки, вид и того хуже: запачканный, уставший, с растрёпанными, давно не мытыми волосами и особенно выделяющимся отпечатком стопы на груди — там, куда ударила Имир. И во взгляде этом что-то странное, вымученное и будто бы тёплое, похожее на смесь благодарности и надежды. — Ты можешь… «Ты можешь уйти». Бертольд понимал и знал гораздо больше, чем говорил. Тихий, малоразговорчивый, он наблюдал за всем со стороны и делал какие-то свои выводы, всегда следовал тенью за своим лучшим другом, служа опорой и позволяя на себя положиться, не вмешиваясь, если дело не касается Райнера. И это чем-то напоминало то, как Имир действовала лишь тогда, когда на кону была жизнь Хистории или её собственная, хотя в остальное время предпочитала оставаться в тёмном углу, не в гуще событий, не забывая кидать по надобности своё насмешливое «фи». Но теперь… Бертольд, готовый дать Имир сбежать не ради Райнера, не ради миссии, и Имир, готовая вместо Бертольда оказаться в лапах гиганта не ради Кристы, не ради себя. Море шумело, волны облизывали берег. Ветер щекотал лицо девушки. Она может уйти. Сделать, наконец, правильный — или нет? — выбор. Сделать его для себя. Той ночью, когда Имир узнала, как звали мальчишку, отдавшего ей силу шифтера, Бертольд спросил, жалеет ли она о том, что сделала. О решении, навсегда отделившем её от Хистории. О поступке, не характерном для той, что живёт лишь для себя. Имир казалось, что она соврёт, если скажет, что это не так и она ни разу не пожалела о необдуманном решении, принятом в спешке и лишь на поводу у секундных эмоций. Ей хотелось солгать, только слова застряли в горле, она чувствовала, как Берт проедает ей черепушку своим взглядом. Но правда в том, что она действительно не жалела. Сомневалась, правильным ли оказался этот путь — да, но жалела? — Я не из тех людей, кто умеет исправляться, осознавая свои слабые стороны, — отозвалась Имир, вспомнив свои слова, и ей показалось, что Гувер улыбнулся.

***

Предыдущий их разговор — хотя разговором это назвать сложно, Бертольд в основном молчал, позволяя Имир сыпать колкостями и дразнить его за странное поведение, — был несколько дней назад. Не потому, что ему не хотелось приходить или вдруг появилось увлекательное занятие на корабле. Но близился момент, когда они прибудут на материк и придётся передать Имир командованию, скорее как сувенир, чем пленника или награду. Надежда на то, что она останется в живых после их возвращения домой, была мизерная. В конце концов, вряд ли у неё есть какие-либо необходимые для Марлии знания или что-то, неизвестное Райнеру и Берту. Разве что о Кристе? Но этого будет недостаточно. Как только командование узнает от неё всё, что можно получить допросами и пытками — если она вдруг решит не сотрудничать, во что Бертольду верилось с трудом, — её отправят туда, где она передаст силу Челюсти кому-то другому, подходящему на эту роль воину, своему человеку. Может быть, брату Марселя. Возможно, если она расскажет всё сразу, у неё будет день, два максимум. А они прибывают уже сегодня. Имир умрёт, потому что так надо. Гувер поймал себя на том, что без конца думает, как, наверное, странно сидеть и знать, что у тебя в запасе всего пару дней и ты ничего с этим не можешь поделать. Если ему повезёт дожить до конца отмеренный ему срок в тринадцать лет с момента получения силы Колоссального, он, наверное, тоже будет в такой ситуации. — Гувер, ты не можешь приходить ко мне с уже подготовленной речью, а не торчать тут два часа, пялясь на меня щенячьим взглядом? В голосе у Имир насмешка, губы в привычной кривой ухмылке, но глаза смотрели внимательно, выжидающе, словно что-то из внешнего вида Бертольда могло бы ей раскрыть причину его неожиданного появления. Вот только он сам не понимал, почему ноги привели его сюда. И почему только сейчас. Смотреть Имир в глаза сейчас тяжело — всегда было тяжело, потому что казалось, что глядит девушка не на тебя, а дальше, куда-то в душу, вырывая из неё кусками что-то важное, болезненное и ей одной интересное, — поэтому парень упирался взглядом в её плечи, усыпанные веснушками, и выпирающие сквозь рубашку ключицы. — Скоро мы будем на материке, — вместо ответа сообщил Бертольд, на секунду подняв глаза на лицо девушки, надеясь (или скорее боясь) увидеть испуг, волнение, нервность или хоть что-то, что заставило бы его почувствовать вину. Но Имир была спокойна. Брови у неё чуть приподняты, усмешка по-прежнему забавно кривая и расслабленная. — Да что ты? Ну здорово, хоть сменю обстановку, а то глаза мозолить начинают эти стены и такие вот унылые физиономии, — кивком указав на Бертольда, отозвалась Имир. Гувер выдохнул почти со смешком, впервые задумавшись о том, что он, наверное, и правда выглядит удручающе. Ему нравилось, что она шутит, даже издевается, потому что так легче. Легче смотреть на неё и не чувствовать неприятно давящую то ли тоску, то ли разочарование, то ли всё вместе. Имир не выглядела, как умирающая, запутавшаяся или попавшая в западню, она не вызывала жалости и не требовала её к себе. Возможно, так легче и ей самой, Берт не знал. И не особо хотел знать, потому что иначе ему пришлось бы думать, что он привязался к этой девушке. — Не боишься? — Его тянуло спросить, о чём она думает и чего ждёт, даже если он не хочет этого знать (или не хочет признаваться). — Да ничуть, — с хмыканьем ответила она, но в голосе у неё послышалась усталость, и Берт на секунду решил, что Имир просто храбрится, пока она не добавила: — Это лучше, чем быть превращённой в гиганта и бродить в бесконечном ночном кошмаре. — Имир, — называть её по имени всё ещё странно и непривычно, но не от этого у него слова застревали комом в горле, — спасибо… Всего на секунду она застыла, будто бы растерявшись. Берту это показалось забавным. Как если бы он впервые за всё это время смог застать её врасплох. — Что, так понравился мой пинок? С удовольствием продемонстрирую ещё раз, только морду пододвинь. Имир казалась обычной и удивительной одновременно. И оставалась такой даже тогда, когда её вели, скованную наручниками за спиной. Бертольд долго пытался понять, почему Имир всё же выбрала их сторону и почему не сбежала в тот момент, когда он сам дал ей такую возможность. Гораздо позже он осознал, что для неё не было сторон, плохих и хороших, для неё был только выбор, решение, которое она приняла. Они с Райнером привыкли лгать за эти пять лет. Буквально поросли ложью, как вековые деревья мхом. А потом обман раскрылся, и всё стало гораздо, гораздо сложнее. Бертольд думал, что нет ничего хуже смерти. А потом глаза, смотрящие когда-то на них с искренним доверием и добротой, вдруг начали проедать кожу ненавистью и болью, и тогда он засомневался, действительно ли смерть является самым страшным наказанием за всё, что они сделали. Но Имир никогда не смотрела на них ни с доверием, ни с добротой. Она наблюдала из своего угла с издёвкой. Обманы, предательства, убийства. Ей было плевать. Для неё никогда не было ничего важнее Кристы — ни своя жизнь, ни чужая. Даже если сама она делала вид, что всегда и везде заботится только о себе самой. И лишь в её взгляде не было ненависти. Всё та же насмешка, что и всегда. И понимание. Наверное, ничто так не подкупает и пугает одновременно, как видеть в чужих глазах понимание. Имир всегда знала, что люди тоже могут быть чудовищами, а чудовища — людьми.