Скелеты в шкафу

We are lost, lost in the crowd of the street; We are lost like two sailing boats in the sea; We are lost cause sometimes we building and burning down love. Koit Toome ja Laura — Verona

Эдогава долго не мог прийти в себя, что удивило бы его самого, не будь он морально изничтожен сейчас: обычно ничто не обладало способностью надолго разрушить его внутреннее равновесие и уверенное спокойствие. В тот день, в спешке покинув особняк графа, он до темной ночи плутал по припорошенным снегом полям вдали от города, смотрел на реку, не видя ее слабого течения, поднимал глаза к облакам, серым и однотонным, не замечая редких птиц, запоздало торопившихся на юг, слушал колокола потерянной церкви и чьи-то негромкие, задумчивые голоса. В момент, когда небосвод заполнился черным, непроглядным, как тьма далекого, необозримого космоса, оттенком, он услышал в голове себя же, свою вторую, позабытую в тревогах часть, что безрадостно просила юношу вернуться домой; он послушно брел куда-то, не смотря на дорогу и вокруг, и, наверное, только поэтому вернулся к своей квартире, не заблудившись. Он проспал до раннего вечера, поднялся с гудящей будто после похмелья головой и абсолютным безразличием к жизни. Кажется, когда он бездумно забирал из рук хозяина дома адресованные ему письма, пожилой мужчина выразил свое беспокойство по поводу состояния юноши и предложил вызвать врача; Эдогава пустым взглядом скользнул по нему, произнес: «Спасибо, не нужно», — и грубо закрыл дверь. Вскрывать письма он не стал, бросив их не глядя на стол и свалившись обратно мешком с трупом в кровать. Он отчетливо понимал, что поступает бесконечно глупо, что он безнадежен и только усугубляет ситуацию; но по неведомой причине падение в бездну, на самое ее дно, обволакивающая саваном депрессия и вульгарная отстраненность от внешнего мира были так приятны, что он отшвырнул все и отдался в их власть. Несколько раз он засыпал, погружаясь в невесомый, легкий, но отнюдь не безмятежный сон без образов и сюжета; если же он впадал в глубокое забытье, в затуманенной голове его неотступно возникали воспоминания о прошлом вечере, тишина, снег, губы — и он резко просыпался, вставал, бродил по комнате, прогоняя призраков и безуспешно пытаясь разбить их о реальность. На следующий день в его дверь неоднократно стучали. Утром хозяин дома спрашивал, все ли в порядке; Эдогава не нашел в себе сил ему ответить и, притворившись спящим, остался лежать, подобрав ноги к груди и уставясь на незамысловатые узоры на дверце шкафа. Позже мужчина приглашал юношу выйти пообедать, но того тошнило от одной только мысли о еде. Один раз звал незнакомый громкий голос, явно не принадлежавший старичку, а стук был намного яростнее и энергичнее предыдущих двух; но Эдогава продолжал зло и упорно молчать. Ближе к вечеру, когда детектив вновь провалился в болезненный сон, дверь резко распахнулась — без взлома, ведь у хозяина хранились экземпляры ключей от каждой квартиры, — и в комнату ворвались громкие и уверенные шаги. — Эдогава Рампо! Юноша не открыл глаз, уповая, что непрошеные гости все же соизволят оставить его в покое. Грубая рука целеустремленно нырнула под воротник, нащупывая сонную артерию; Эдогава раздраженно дернулся и вперил недовольный взгляд в не менее хмурое лицо инспектора. — Поднимайтесь. Юноша продолжал молча смотреть, словно за эти дни разучился говорить. Инспектор повторять не стал: резко подхватив за плечи, он рывком поднял детектива, как бездомного кота, и поставил на ноги. Эдогава подавился воздухом от неожиданности, пошатнулся и обиженно выкрикнул: — Прекратите! По озадаченному выражению, застывшему в глазах мужчины, он понял, что произнес это на своем родном языке. Озлобленно сбросив с себя чужие руки, Эдогава бессмысленно оттряхнул смятую одежду и отвернулся. — Одевайтесь и идемте. — Зачем? — Жду внизу через пятнадцать минут. Мужчина так же быстро покинул помещение, как и ворвался мгновение назад, громко хлопнув дверью. Эдогава помедлил, собираясь с силами и духом; достав из шкафа чистый, выглаженный костюм, неторопливо переоделся, словно на казнь, и спустя долгое время наконец причесался. Смотря на свое отражение в старом зеркале, он горько усмехнулся: не доводилось ранее видеть себя таким. Разбитым. Уставшим. Безрадостным. Когда он вышел из квартиры, на парадной лестнице ему встретился хозяин дома. — Господин Рампо, — взволнованно поприветствовал тот. — Как Вы себя чувствуете? — Отвратительно. Это Вы впустили инспектора? — Он беспокоился о Вас, впрочем, как и я. Когда он услышал, что Вы два дня не выходили из апартаментов и ничего не ели, то потребовал ключи. — Понятно, — спустившись пролетом ниже, Эдогава остановился и, не оборачиваясь, выдохнул, — спасибо. Инспектор молча усадил его в экипаж, что ждал поблизости, и увез в центр города; привел, будто провинившегося ребенка, в скромное и простое кафе и велел юноше заказать себе полноценный обед. Тот безропотно послушался, давя в зародыше приступы тошноты и головокружения. Когда организм его отошел от культурного шока, и Эдогава вновь мог различать вкус пищи, он внезапно осознал, что еда никогда еще не казалась ему такой замечательной, как сейчас, после двух дней вынужденно-добровольной голодовки. Даже самый обычный суп и теплое мясо без изысков были для него райскими угощениями. Инспектор тихо наблюдал, как юноша сначала нехотя, а через несколько минут с аппетитом, достойным изголодавшегося странника, поглощал блюда, и медленно расслаблялся. Когда Эдогава, заметно повеселевший, оживший, сытый, пил горячий чай и не переставал хрустеть печеньем, мужчина все же прервал затянувшуюся паузу, повисшую между ними: — Полегчало? — детектив кивнул в ответ. — Что произошло? Юноша опустил взгляд. Глубоко вздохнул и вновь посмотрел в лицо инспектору: — Уже ничего. Это все в прошлом. — Однако Вас это сильно подкосило. — На меня дурно влияет здешний воздух, — фальшиво улыбнулся Эдогава, чувствуя, насколько непривычной стала для него речь после многих часов замогильной тишины. Инспектор ответил не сразу, тщательно обдумывая слова: — Я не раз сталкивался с глубоким психологическим шоком у людей. Кто-то был в ужасе от кровавой сцены убийства; кто-то впадал в отчаяние из-за гибели родственника; кто-то сокрушался по поводу пропавшей суммы, на сбор коей он потратил более семи лет. Что же повергло Вас в эту беспроглядную пучину мрака? — Никто пока не умирал, красть у меня нечего, а картины растекшихся по мостовой мозгов давно уже не пугают, — чашка звонко звякнула о блюдце. — Зачем Вы пришли за мной? Пострадал кто-то еще? — К счастью, нет, — мужчина пожал плечами. — Прошла неделя, а от Вас ни весточки, и заходить ко мне перестали. Вы работаете в опасной сфере, и я побоялся, что с Вами могло что-то случиться. — Все, что могло, уже случилось, — горько усмехнулся Эдогава и разломал очередное печенье. — Теперь все в порядке. Я не подведу. Больше — никого. Инспектор внимательно посмотрел на детектива, но не задал вопроса. — Я скучала, — надула губы Монтгомери, когда, наконец, Эдогава откликнулся на ее приглашение. — Вы внезапно исчезли на — когда мы с Вами вообще виделись в последний раз? Я уж решила, Вы уехали, не попрощавшись. — Я бы не посмел, — до отвращения галантно и бесстыдно лживо поклонился юноша, не чувствуя внутри себя ничего, кроме кладбищенского холода и туманного раздражения. — Ничего, я Вас прощаю, — Люси махнула рукой и улыбнулась. Эдогава подумал, что на самом деле ему абсолютно плевать на ее прощение; девушка взяла его за руку и потянула в дом. — Я тут ездила в соседний город и видела столько всего интересного! Вы когда-нибудь были в театре? — Не доводилось. — Очень жаль! В таком случае, думаю, нам стоит как-нибудь вместе туда отправиться. Малышка Монтгомери щебетала, не обращая внимания на безразличие, сквозившее в нефритовых глазах; Эдогава безучастно кивал ей и односложно и пусто отвечал, следя лишь за тем, чтобы не рушилась иллюзия оживленной беседы. Люси привела его в гостиную и принялась бегать к секретеру и обратно с разноцветными открытками, на которых кистями безвестных художников были изображены незнакомые улицы, вывески на домах и прекрасные дамы с собачками на поводках. Эдогава брал картонки в руки, бегло осматривал и возвращал, а в пальцы ему вкладывали уже новые, которые он точно так же безучастно рассматривал и отдавал обратно. Девушка не умолкала, повествуя обо всем и всех, кого видела и не видела, восхищалась зданиями, людьми, нарядами и атмосферой. Детектив потерял счет времени, что провел здесь с того момента, как постучал в двери сего чересчур общительного особняка. — Мадемуазель Люси! — раздался ласковый женский голос. Девушка обернулась к служанке. — Мать зовет Вас к себе на минуту. — Подождите немного, — юная леди ослепила Эдогаву нежной улыбкой и легко выбежала, подобно лани, из комнаты. Юноша проводил ее взглядом; когда ее силуэт исчез за дверью, он неслышно поднялся из-за столика, на коем был приветливо расставлен сервиз, и приблизился к расписному шкафу, где хранились личные вещи младшей Монтгомери. Он немедленно приступил к быстрому осмотру предметов, ища истинную причину отбытия Люси: выдвинул несколько ящиков с драгоценностями, пролистал книги, из которых едва не высыпались бумаги с акциями, поднял коллекции открыток. Письмо нашлось в верхнем левом ящике, под аккуратно сложенным светлым платком. «Отправитель: Ф.С. Фицджеральд». — Господин Рампо, — раздалось со стороны дверей. Юноша ловко сунул письмо во внутренний карман пиджака и обернулся. Недобрая, хоть и милая улыбка на губах Люси сказала ему обо всем за мгновение. — Невежливо так поступать. В конце концов, Вы могли бы просто спросить, — пропела девушка. — А я бы услышал ответ? — холод вперемешку с волнением текли по его венам. Рукой он незаметно искал на поверхности стола что-нибудь тяжелое, чем мог бы защититься в случае нападения. Пальцы скользнули по ножке канделябра; он обвил ее. — Мне говорили, что рано или поздно Вы выдадите себя, — Люси неторопливо приближалась к нему. — Жаль, что наши отношения вынуждены закончиться таким образом. — Отношения? Не понимаю, о чем речь. Если Вы думали, что смогли очаровать меня, то раскрою глаза, — он перенес вес на одну ногу и ядовито улыбнулся. — Ты не в моем вкусе. — Энн из кра!.. — с искаженным от ярости лицом воскликнула Монтгомери, но метко брошенный прямо в грудь канделябр с силой ударил ее и выбил дыхание из перетянутых жестким корсетом легких; она резко запнулась, кашляя. Зазвенело разбитое стекло; Эдогава выбросился из окна, свалившись на колкие ветви оголенных кустов, и метнулся прочь от особняка. Ему было нечего противопоставить силе эспера, поэтому он старался скрыться на улицах столь недружелюбно настроенного к нему города, надеясь, что его неумение ориентироваться на местности окажет хоть раз в жизни полезную услугу и запутает не только самого детектива, но и возможных преследователей. Из-за бега юноша не чувствовал мороза, повисшего в ледяном осеннем воздухе; он начал замерзать только после того, как выдохся и перешел на быстрый шаг. Встречавшиеся по дороге люди провожали непонимающими взглядами молодого человека, что выскочил из дома на припорошенные мелким снегом мостовые в одном пиджаке. Эдогава грел руки дыханием и пытался разогнать кровь, потирая плечи. Холодно; но ни один холод, подумалось ему, не сравнится с тем, что поселился в его сердце. Прошло, наверное, не меньше двух часов, прежде чем он случайно вышел на полицейский участок. Звякнул колокольчик. — О, это Вы. Так поздно, я уже собирался уходить, — поднял голову инспектор и в изумлении уставился на околевшего детектива, что упал в кресло напротив, дрожа от резкой смены температуры и стуча зубами: — Мне нужна Ваша помощь. Меня могут преследовать. Я прошу о временном убежище. Где угодно, кроме канализации. Длительность: пять дней. За пять дней я найду Вам улики против Эдгара По, закончу свою миссию и исчезну из этого треклятого места. Инспектор нахмурился и откинулся на спинку стула. — Хорошо. Я окажу Вам любую посильную помощь, какую смогу. В добытом детективом письме недвусмысленно формулировалась цель Гильдии: нападение. Книга тоже оказалась правдой, но лишь отчасти: ради поисков артефакта Фицджеральд намеревался стереть с лица земли город, где располагалось Агентство. «Будет лучше, если они не будут нам мешать; при отказе сотрудничества я предпочту уничтожить их прежде, чем Фукудзава скажет «нет». И для этого мне понадобится Ваша помощь, мадемуазель Люси». Письмо было отправлено недавно. Оно являлось неопровержимым, самым важным на данный момент доказательством. Эдогава в тот же вечер отослал записку директору, предупредив о грозящей опасности и прося проявить осторожность. Ночью он прокрался — не без помощи инспектора, разумеется — в свою же квартиру. Она оказалась нетронутой: или юношу не пытались поймать, не считая за противника, или знали, что он не рискнет в ближайшее время вернуться на тот же адрес. На всякий случай детектив сжег старые письма из Агентства; от родителей и конверт с поздравлениями он уничтожить не смог, спрятав их в нагрудном кармане. Наблюдая за тем, как пожирались ненасытным пламенем пропитанные чернилами записки, отправленные ему ранее Эдгаром, юноша чувствовал, как что-то сгорало и обращалось в пепел внутри него самого. Он оставил под дверью квартиры хозяина незапечатанный конверт с оплатой за аренду и краткой пометкой, что благодарит за гостеприимство, но вынужден покинуть их. Упаковав вещи, коих у него наличествовало немного, Эдогава скрылся в экипаже, где его терпеливо ожидал инспектор, и бросил последний взгляд на мрачную улицу. Мужчина приютил юного детектива, находящегося в бегах, у себя, посчитав, что это самое надежное укрытие; жена ласково отнеслась к Эдогаве, не переставая поражаться его находчивости и уму. Скромная атмосфера домашнего семейного уюта помогла ему отвлечься от грызущей сердце тоски, и он вновь стал весело смеяться, язвить и самодовольно улыбаться, как прежде; к сожалению, работа не могла ждать. Инспектор разместил юношу в соседней комнате, ранее принадлежавшей его собственному сыну, и предупредил, что детектив может будить его, когда заблагорассудится. Эдогава раскладывал в шкафу забранную во время побега одежду, когда из чемодана вывалились письма, что пришли ему, пока он пребывал в депрессии и унынии; он так и не прочел их. Одним из них оказалась краткая записка инспектора с вопросом, все ли в порядке; вторым — очередной конверт из Агентства, где Фукудзава сухо и кратко писал, что Эдогава молодец и дела идут как нельзя успешно. «Еще как», — с мрачным сарказмом подумал юноша, сжигая в тарелке и эту бумагу тоже. Пальцы судорожно сжались, когда он увидел знакомую вязь букв и буквально вытесненный на бумаге почерк Эдгара. Детектив неуверенно вскрыл конверт, из коего привычно тянуло свежестью и тонким ароматом лаванды.

«Здравствуйте, Рампо.

Уведомляю Вас, что вынужден на неделю — или меньше, если все сложится удачным образом — уехать из города; предупреждаю на тот случай, если у Вас вновь возникнет желание увидеться с моей скромной персоной. Дом по-прежнему к Вашим услугам, слуги всегда готовы встретить Вас, приютить и накормить; гостиная и рабочий кабинет в Вашем распоряжении, если они вдруг Вам понадобятся.

Всего доброго, Эдгар По».

Эдогава задумчиво перечитал записку. Ни слова о произошедшем; впрочем, как и стоило ожидать. И, быть может, ему лишь показалось, но: Эдгар завуалированно приглашал его на откровенный разговор? Юноша тяжело вздохнул, чувствуя, как вновь начинают дрожать руки; ему все равно больше нечего было сказать писателю. Он поспешно сжег и это письмо тоже. На следующий день он, по настойчивой просьбе инспектора, занялся расследованием, связанным с графом. Мужчина предоставил ему свой стол в полицейском участке и позволил юному детективу изучить личные вещи двоих погибших — Руфуса и пьяницы — и потерпевших, включая жену банкира и редактора. Эдогава первым делом принялся искать нужные ему улики среди вещей редактора. Как говорил инспектор, цитируя из протокола слова его жены, тот упал без сознания за прочтением присланного утром в день преступления письма. Вынув бумагу из опечатанного конверта, юноша осмотрел ее со всех сторон. Письмо было написано рукой Эдгара: он узнал бы этот почерк где угодно, хоть мелом на камнях. Отправлено было давно, весной, шесть лет назад. В послании Эдгар неожиданно резко критиковал причины, по которым ему отказали в печати, доказывая, что имеет право на публикацию. Эдогава поразился непривычной для графа эмоциональности и прямолинейности, смутно гадая, насколько же пылким тот был в прежние годы. В конце обращения Эдгар убеждал дать ему шанс и приводил в пример отрывок из своего нового рассказа: «Но замок Просперо, как и следовало ожидать от его владельца, приверженного ко всему странному, был построен совсем по-иному. Комнаты располагались столь причудливым образом, что сразу была видна только одна из них. Через каждые двадцать — тридцать ярдов вас ожидал поворот, и за каждым поворотом вы обнаруживаете что-то новое. В каждой комнате, справа и слева, посреди стены находилось высокое узкое окно в готическом стиле, выходившее на крытую галерею, которая повторяла зигзаги анфилады… Вы тоже это видите?» На этом письмо резко обрывалось, а внизу страницы значились скромные инициалы. Эдогава в задумчивости зарылся пальцами в свои жесткие, колючие волосы и еще раз перечитал послание. Картина, изображаемая Эдгаром, легко возникала в воображении; то, как много значения придавалось приведенному отрывку, свидетельствовало о его значимости для автора письма. «Возможно ли, что он перемещает сознание читателя в описываемую им обстановку?» — размышлял детектив. Оставив пока это предположение, он продолжил обыск чужих вещей. Сердце глухо стонало от досады и разочарования, когда он изучал переписку жены банкира с писателем. Женщина выражала свое восхищение талантом молодого графа, не брезговала двусмысленными комплиментами, прибавленными жалобами на занятость мужа; Эдогава боролся с желанием порвать ее записи к черту, но останавливал себя, напоминая о ценности улик. Эдгар отвечал на все кокетливые заигрывания очень тактично и терпеливо, но с каждым письмом все ярче звучали его раздражение и неудовольствие чрезмерной настойчивостью дамы. В конце концов он обещал прислать ей одну из своих новелл, что завершил на днях, и вежливо просил женщину после прочтения оной задуматься о своих приоритетах. По первой же просьбе детектива новеллу сотрудники привезли к обеду, конфисковав ее из дома ничего не понимающего, давно уже нашедшего себе любовницу банкира. Юноша бегло прочел ее, продолжая на протяжении уже нескольких часов уничтожать запасы печенья в полицейском участке; когда инспектор, разбирая отчеты коллег, потянулся к пакету с угощением, он с неудовольствием отметил, что тот оказался пуст. Небольшое шутливое произведение, в котором поднималась тема влюбленности, легко вспомнилось Эдогаве: он читал его, во время своего последнего визита к графу. «Однажды прошлой зимой в театре П. я вошел в одну из лож в сопровождении моего приятеля, мистера Толбота. В тот вечер давали оперу, в афише значилось много заманчивого, так что зрительный зал был полон. Мы, однако, вовремя явились занять оставленные для нас места в первом ряду, куда не без труда протиснулись». На этих строках юноша почувствовал себя странно; в необъяснимом приступе страха, повинуясь внутреннему чутью, он отбросил листы прочь, и бумага с громким шелестом разлетелась по помещению. Инспектор обратил полный недоумения взор на детектива, что поджал под себя ноги и пытливо уставился на рукописи. — Вы в порядке? — рискнул поинтересоваться мужчина. Эдогава обернулся к нему. — Да. Все хорошо, — помедлив, ответил он. Поднявшись, он собрал страницы, стараясь не всматриваться в написанный текст: если он не ошибается, он вполне может попасть под влияние способности эспера. — Почему нет вещей безвестно почившего приверженца алкоголя? — с неудовольствием поинтересовался юноша, закончив осмотр чужих бумаг и документов; теперь, когда он знал, что необходимо искать, поиски не отнимали у него много времени. Даже сейчас Эдогаве казалось, он слышал за плечом преисполненный иронии, тихий смех графа; он не скрывался и ничего не утаивал, отчего создавалось впечатление, что юный детектив следует ложным путем. — Потому что их нет, — усмехнулся инспектор. — Его дом сгорел, ровно через неделю, как мы обнаружили пострадавшего. — Вы ничего не извлекали из его жилища? — Мы ничего и не намеревались там искать, — мужчина пожал плечами. — Это ведь не убийство, не пропажа и не грабеж. — Ясно, — Эдогава недовольно цыкнул. — А вор? — У него была мелкая берлога на востоке города, буквально комната метр на метр. Все, что находилось там — в коробке слева от Вас. Детектив обернулся и склонился над деревянным, строго опечатанным ящиком. Пренебрежительно сорвав штамп, он поднял крышку и тотчас с печалью во взгляде отметил то, что так боялся обнаружить: рукописи Эдгара. Боязливо взяв их в руки, юноша принялся изучать страницы. Это оказались случайно собранные вместе, вырванные из контекста отрывки, черновики, наброски и строчки из разных рассказов. «В комнате у него было темным-темно (он боялся воров и плотно закрывал ставни), поэтому я знал, что он не видит, как приотворяется дверь, и потихоньку все налегал на нее, все налегал. Я просунул голову внутрь и хотел уже было открыть фонарь, даже нащупал пальцем жестяную защелку, но тут старик подскочил, сел на кровати и крикнул: «Кто там?» Я затаился и молчал. Целый час я простоял не шелохнувшись, и все это время не слышно было, чтобы он опять лег. Он сидел на кровати и прислушивался — точно так же, как я ночь за ночью прислушивался к бессонной гробовой тишине в четырех стенах». Эдогава нахмурился, вспоминая сюжет произведения. В один из совместно проведенных вечеров в покоях графа, когда он вновь изучал творчество писателя, он читал эту работу. Она была исполнена в необычном стиле, написана от первого лица и повествовала о сошедшем с ума убийце, которому казалось, что он слышит сердце убитого им старика. Прочие отрывки по большей части юноша не узнавал; отметил лишь страницы, относившиеся к недавнему рассказу, прочтенному им несколько недель назад; кажется, Эдгар переписал часть произведения. — Для полноты картины мне необходимы бумаги господина Гризвольда, что ему приходили за последние несколько дней перед происшествием. Инспектор молча протянул ему толстую папку. Эдогава принял ее и внимательно пролистал в поисках всего лишь одной вещи: до боли знакомого почерка. Вскоре он нашел деталь, которой не доставало: «Прошло, пожалуй, полчаса, возможно, и час (я мог лишь приблизительно определять время), прежде чем я снова взглянул вверх. То, что я увидел, меня озадачило и поразило. Размах маятника увеличился почти на целый ярд. Выросла, следственно, и его скорость. Но особенно встревожила меня мысль о том, что он заметно опустился. Теперь я увидел, — надо ли описывать, с каким ужасом! — что нижний конец его имеет форму серпа из сверкающей стали, длиною примерно с фут от рога до рога; рожки повернуты кверху, а нижний край острый, как лезвие бритвы; выше от лезвия серп наливался, расширялся и сверху был уже тяжелый и толстый. Он держался на плотном медном стержне, и все вместе шипело, рассекая воздух». — Эдгар, — едва слышно прошептал он. Все детали казавшейся неразрешимой головоломки встали на свои места; защелкнулись замки и установились связи. Память услужливо возвращалась к событиям минувших месяцев, и новоявленное откровение отравляло своим присутствием каждую секунду. Впервые за все годы своей яркой, хоть и краткой карьеры Эдогава жалел, что знал правду. — Что Вы сказали? — инспектор поднял голову и глотнул из кружки давно остывший кофе. Эдогава обреченно бросил бумаги на стол, прогоняя странную мысль о том, что по его рукам отныне тек яд этих обманчивых чернил, и, вдруг обессилев, упал на стул. — Это действительно он, и он — эспер. Его способность погружает разум читателя в написанное, но написанное только самим Эдгаром и только в момент чтения — пересказ или восприятие на слух подобной силой не обладают. По этой причине люди теряли сознание и до сих пор находятся в забытьи. Доказательством вины графа выступают его же собственные письма и рукописи, обнаруженные в личных вещах жертв. Я вызову своего коллегу, который остановит действие способности, и Вы сможете спасти и допросить потерпевших. — Ясно, — полицейский тяжело выдохнул и повернулся к выходу из кабинета. — Нет смысла, — вяло остановил его Эдогава, сжавшийся в убогий комок раскаленных нервов. — Его сейчас нет в городе. — Откуда Вам это известно? — Он написал мне, — юноша поднялся, расправив плечи, и сунул руки в карманы брюк. — И напишет, когда вернется. — Что же, если Вы так утверждаете. Детектив не слушал его, с тоской смотря в окно. За стеклом выл в отчаянии колючий ветер, швырял на дорогу безвольный снег и распихивал в стороны ворчливых прохожих. На следующее утро Эдогава постучался в двери угрюмого особняка. — Господин Рампо. Проходите, — дворецкий покорно отступил в сторону, приглашая внутрь. — Господин По предупреждал, что Вы можете зайти. «Он все заранее знал», — с сожалением понимал юноша. Словно все шло по тщательно продуманному, преисполненному мрачной эстетики плану, где главной жертвой был наивный молодой детектив, по-детски запутавшийся в ласковых лезвиях сетей обворожительного хищника. — Я ненадолго, — мягко ответил он, отдавая пальто и целеустремленно поднимаясь на второй этаж. Ему были нужны рукописи. Рассыпав их по рабочему столу в кабинете, что до сих пор хранил прохладу отточенного ума и недвижную задумчивость творца, Эдогава опустился в кресло, неловко поежился, прогоняя наваждение, и приступил к изучению бумаг. Спустя пару часов он нашел то, за чем пришел. Нужные ему страницы он забрал, оставив прочие работы потерянно лежать на ледяной поверхности стола; для надежности он просмотрел все найденные в секретере письма, хоть и понимал, что Эдгар не оставит для него настолько простые улики. Детектив мог доказать, что граф был причастен к делу Руфуса; но у него до сих не было ни одной улики, неопровержимо свидетельствовавшей о тесном взаимодействии с Гильдией. — Уже уходите? — удивился пожилой дворецкий, завидев собиравшегося юношу. — Я сделал все, что от меня требовалось, — сухо ответил он, доставая одежду из гардероба. С грустной нежностью Эдогава провел ладонью по рукаву пальто, что минувшей осенью носил Эдгар. Ему понадобится много времени, чтобы забыть. — Останьтесь на обед, господин Рампо; он уже готов и ждет Вас в столовой. Поразмыслив мгновение, детектив согласился; оставив гардероб в покое, он молча проследовал за слугой. Дом выглядел пустым, холодным и нелюдимым, несмотря на присутствие обитателей и теплое освещение; казалось, что уют и мягкость в этих комнатах создавал сам Эдгар, просто тем, что находился здесь. — Граф не упоминал, по какому делу уехал? — Он — Королевский Архитектор. Ему приходят заказы со всех уголков страны. За высокими окнами, обрамленными тяжелыми шторами, мягко падал снег, устилая одинокий сад, что душил здание в своих острых объятиях. Свечи ярко сияли, подрагивая в незримых потоках воздуха; безразлично отмеряли секунды жизни угрюмые часы, и в царившей в особняке тишине было слышно, как скрипел механизм, раскачивавший маятник. «Неумолимое время, — отрешенно рассуждал Эдогава, и лицо его опалил горячий пар от напитка. — «Я сделаю все, чтобы остаться с ним?» Как наивно и глупо. Как будто я мог что-то сделать». Изучая взглядом огромную картину, нависавшую над столом, он ощущал себя на месте птицы, что в отчаянии била крыльями, но уже смотрела в глаза неминуемой гибели. Беспощадное течение жизни, творец и разоритель, оно возводит величавые в своей красоте здания годами, а затем разрушает их, словно карточные, игрушечные дома; оно месяцами разжигает очаги любви и заботы, а потом будто невзначай опрокидывает на них ведро ледяной воды, оставляя в камине догорать перепуганные, жалобно стонущие угли. Непримиримая судьба сделала Эдогаву детективом, отправила в этот чертов город и бессердечно бросила в цепкие лапы неизведанного, непознанного. Рампо оставался бесконечно благодарным провидению за подаренную загадку, равных которой не существовало, но и проклинал его же, обвиняя в чрезмерной жестокости. Находясь в столовой, он вспоминал ласковый шепот Эдгара и свое желание, загаданное на день рождения; грустная, преисполненная тепла, покорности и любви улыбка скользнула по его плотно сжатым губам. Когда дворецкий попрощался с детективом и закрыл за ним дверь в дом, Эдогава еще несколько мгновений оставался неподвижен, запрокинув голову и смотря на крышу, нависшую над колоннами. Наполнив грудь холодным и влажным воздухом, напоминавшим о скором приходе зимы, он развернулся и медленно двинулся прочь от особняка по тропинке, что задумчиво петляла меж заснувшими деревьями и засыпанными снегом клумбами. Вечером он бросил на стол инспектора добытые им рукописи, не проронив ни слова и ничего не поясняя. Мужчина хотел было спросить, в чем дело, но нечто, скрытое в печальных изумрудных глазах, остановило его, и он молча наблюдал, как юноша неизбежно превращался в отрешенного призрака. На следующий день Эдогава с мрачным видом продемонстрировал инспектору сорванное со стены здания объявление о наборе людей, прошедших военную подготовку, к небольшому походу под руководством Марка Твена; якобы для крупной охоты на «диких и опасных хищников». Гильдия начала действовать. Детектив срочно телеграфировал в Агентство и попросил прислать сотрудников для проведения операции, которая могла бы на время остановить противника; сам же он обещал найти проверенные данные о главной базе Гильдии и слабостях ее участников. Пересмотрев за сутки огромное количество контрактов, документов, всех бумаг, что только нашлись в архивах города, он не обнаружил ни одного намека на расположение или название базы; однако несколько писем и заметок вызвали у него подозрения насчет Германа Мелвилла. Глубокой ночью, под чутким наблюдением инспектора, юноша проник в обитель аристократа и, удивляя полицейского своими воровскими навыками, выкрал из кабинета свидетельство на собственность. База звалась «Моби Дик». Собираясь покинуть помещение, Эдогава зацепился взглядом за мелкую деталь, и душа его ушла в пятки, оставив в груди неприятную пустоту. Скрепя сердце, он поднял незамеченный им ранее вскрытый конверт и достал письмо, отправленное пять дней назад. Руки мелко тряслись, мешая сконцентрироваться на содержании.

«Дорогой Герман,

Я завершил проект и передам его после своего возвращения: мне необходимо проверить все расчеты. Не могу не отметить, Ваше творение поражает воображение, и я бесконечно благодарен за предоставленную возможность работать над ним. Надеюсь, Вы и Ваши друзья будут довольны.

С наилучшими пожеланиями, Эдгар По».

Эдогава порывисто сложил лист, вложил обратно и сунул бумагу во внутренний карман. Граф уехал по работе пять дней назад, прежде оправив Герману письмо об окончании его работы над заказанным проектом. Можно было пытаться оправдывать Эдгара, убеждая себя, что архитектор мог не знать, на кого он работает; но детектив слишком хорошо успел изучить проницательность Аллана, чтобы обманывать себя на его счет. Все наконец встало на свои места, как и стоило ожидать. Ранним утром он отослал в Агенство последнее письмо, в коем подводил итоги своей работы: имена участников, цель, задачи, возможные методы воздействия, сильные и слабые стороны, степень тяжести вины каждого из членов организации. Он страстно желал не упоминать Эдгара По в заметках, но не мог позволить себе подвергать опасности близких друзей и коллег; сухо констатировав, что Эдгар входит в число эсперов и разработал макет Моби Дика, он приписал, что постарается выкрасть чертежи и сразу же предоставит их сотрудникам полиции, у коих агенты смогут впоследствии их изъять. Запечатав конверт, он с тяжелым вздохом опустил его в ящик. Вечером, когда Эдогава дочитывал книгу, найденную им в домашней библиотеке инспектора, тот принес ему письмо на имя детектива, переадресованное ранее в участок со старого места жительства. Юноше хватило одного взгляда, чтобы определить отправителя.

«Дорогой Рампо,

Радостно извещаю Вас, что вернулся в город. Проект полностью увлек меня, и я завершил его в кратчайшие сроки. Мой дворецкий передал, что Вы заходили в гости — это доставило мне большое удовольствие. Навестите меня, как сочтете нужным.

Буду ждать. Эдгар По».

Мужчина обеспокоенно взирал на мрачневшего с каждый словом Эдогаву, нерешительно стоя в дверях. — Плохие новости? — поинтересовался он, когда юноша с раздражением порвал бумагу и поджег. — Нет, — хмуро ответил тот. Инспектор хотел было расспросить, что так тяготило разум молодого человека, ставшего ему почти родным за последние недели, но Рампо не дал ему этой возможности. — Завтра я уеду. Моя работа здесь завершена. Я уже вызвал людей из Агентства — обратитесь к ним, если возникнут неприятности с графом, они умеют противостоять эсперам. — Вы стали таким… загадочным, — сдался мужчина. Эдогава поднял на него изумленный взгляд. — Как будто сами себя нарочно прячете все глубже и глубже внутрь, — бросил он и покинул комнату. Детектив озадаченно посмотрел ему вслед и перевел взгляд на догоравшее в агонии письмо. Это даже не ловушка — ловушки обычно стараются замаскировать, скрыть; это — приглашение на казнь. Эдгар открыто и смело предлагал юноше прийти и забрать то, что ему было нужно. Эдогава понимал, что не обязан идти, что разумнее всего будет проигнорировать записку и просто сдать писателя полиции как преступника или схватить вместе со всей остальной Гильдией в качестве участника заговора; что если он сделает шаг навстречу, то этот шаг окажется последним в его краткой жизни. Он собрал вещи на тот случай, если все же сможет отправиться назад, на родину — хотя он понимал, что только добровольно затягивал веревку на своей шее и защелкивал кандалы на руках; оставил на столе краткое послание инспектору с указаниями к дальнейшим действиям и почтовым адресом Агенства; устало лег на кровать и попытался заснуть. Ночь прошла беспокойно, несколько раз он просыпался, заматывался в одеяло и вновь пытался провалиться в дрему, но пред закрытыми глазами неизменно возникали образы прошлого, а душа билась о прутья клетки, в кою ее заковал страх. Ранним утром Эдогава прибыл к одинокому особняку, что в мыслях он уже называл своей личной усыпальницей. Дворецкий услужливо принял его, как всегда, и пригласил к графу в гостиную. Юноша вдохнул полной грудью и зашел в комнату. Эдгар сидел в широком кресле, обращенном в пол-оборота к окну, и сдержанно гладил лежавшего на его коленях Карла; на столике поблизости располагались крупные чертежи и несколько бумаг, которые — детектив знал это — относились к Моби Дику. Он остановился, достигнув центра комнаты и сохраняя дистанцию между собой и графом. — Эдгар, — Эдогава первым нарушил молчание. Аллан повернул к нему голову, не проронив ни звука; внимательные глаза по-прежнему скрывались за длинной челкой. — Ты не скрывался, прекрасно понимая, что полиция не сможет провести расследование, а необходимые улики, достаточные для возбуждения дела против эспера, они не найдут. Впервые ты рискнул воспользоваться своим талантом, когда отправил своему редактору, что грубо отказал тебе в публикации, длинное письмо и погрузил его сознание в рассказ «Маска красной смерти», предоставив царствующей в повести Чуме завершить начатое. Когда появился Руфус Гризвольд, дерзко и нагло порочивший твое имя и препятствовавший твоей и без его усилий не самой удачной писательской карьере, ты второй раз воспользовался своим даром в личных целях, выслав жалкому литературоведу рукопись. «Колодец и Маятник». Твой герой выжил благодаря чуду и находчивости; а вот недалекий критик погиб, оказавшись под немилосердным, ежесекундно опускавшимся лезвием. Никто не мог логически объяснить, почему человек, пролежавший несколько дней в коме, был обнаружен разрезанным пополам, и ты вновь остался безнаказанным. Ты мог бы забыть об имевших место досадных неприятностях и более не возвращаться к подобным авантюрам, но люди словно сами вынуждали тебя использовать собственные произведения в качестве оружия. Появилась замужняя женщина, уставшая от занятости супруга и решившая найти утешение своим несбывшимся фантазиям в тебе. Она оказалась настойчивой до такой степени, что ты не выдержал и заставил ее замолчать. Так как она никоим образом не оскорбляла тебя, лишь досаждала своим обществом, ты не стал ее убивать — отправил в шуточную новеллу, что я читал у тебя под названием «Очки». Карл спрыгнул с колен Эдгара и подбежал к юноше, обхватив лапками темную штанину; писатель сцепил руки в замок, являя собой воплощение тихого торжества и безмолвного внимания. Эдогава ласково улыбнулся еноту и, опустившись на колено, погладил животное. В этот раз не дрожали ни его руки, ни голос — он был внутренне наполнен мрачной решимостью, что возникает в моменты наивысшего нервного напряжения. Взяв Карла на руки и выпрямившись, он продолжил: — Что касается почившего на днях пьяницы и мелкого вора, то здесь все просто. Пребывавший в состоянии алкогольного опьянения мужчина сорвался на тебе и попытался напасть ночью на одной из улиц — я прочел об этом в газете малого тиража от последней недели мая этого года, колонка справа снизу на третьей странице. Ты нашел его адрес и, выждав месяц, отослал копию своей рукописи. «Черный кот». Пугающая повесть. Как и было написано в произведении, его дом сгорел вместе с доказательством вашей связи, а пьяница за время своего пребывания в ином мире лишился глаза и попал в лапы обиженного кота. Что же касается вора, то в основу легло одно только недоразумение: молодой человек, решившись на отчаянный шаг, забрался в самый мрачный особняк города, чтобы поживиться драгоценностями графа. Он по ошибке и неопытности спутал бумаги: вместо ценных акций взял твои рукописи. Однако же ты решил не оставлять преступника безнаказанным и погрузил его в один из рассказов, что тот украл — в «Сердце-обличитель». Неоправданно жестоко. Когда Эдогава умолк, в зале воцарилось молчание. Не дождавшись продолжения, Эдгар скупо проаплодировал: — Браво. — Это очевидно, как я уже сказал, — Карл выпрыгнул из рук юноши, словно почувствовав напряжение, повисшее в воздухе. — Стоит понять, что искать, и картина сама выстраивается в голове. Я ожидал от тебя большего. Граф продолжал сидеть, сохраняя неподвижность, будто зритель в театре, не чувствуя ни капли дискомфорта или тревоги, и с тихим, сдержанным любопытством наблюдал за попавшим в ловко расставленные сети детективом. — Я одного не понимаю, — Эдогава приблизился, безрезультатно пытаясь увидеть глаза за сверкавшими в слабых отблесках огней сапфировыми прядями. — Почему ты позволил мне это узнать? — в его голосе мелькнуло то ли отчаяние, то ли мольба: так Джульетта рыдала над могилой безвозвратно потерянного Ромео; так Дон Кихот взывал к выдуманной им Дульсинее Тобосской; так собака выла над горсткой земли, коей стал преданно любимый хозяин. — Почему ты просто не избавился от меня? Отправил бы мое сознание в любой из тех рассказов, что я у тебя видел, ведь я так неосмотрительно зачитывался ими, не подозревая, что может скрываться за выведенными простыми чернилами словами. Почему, Эдгар? — А ты бы этого хотел? — легкая, лукавая улыбка исказила неподвижность губ Эдгара. — Черт побери, да! — выкрикнул Эдогава и испугался своего же голоса, отразившегося от стен; писатель вздрогнул, и улыбка спорхнула с его лица. — Да, я хотел этого. Я хотел исчезнуть. Я хотел перестать быть тем, кем являюсь. Ты заставил меня сожалеть, что я стал детективом, что я всегда нахожу ответы на интересующие меня вопросы. Ты заставил меня сомневаться в собственных выводах, ты разжег во мне надежду, о которой я забыл с тех пор, как впервые увидел труп; ты пробудил во мне страх, коего я не испытывал с детства, едва научившись мыслить. Он судорожно вздохнул и помотал головой; мысленно отсчитав до семи — на большее ему не хватало терпения, — он уверенным шагом подошел к столу, подхватил чертежи Моби Дика и принялся изучать их. — Но это уже все неважно. Ты предал меня, — произнес он, старательно запоминая планировку. — Эдогава, — впервые за время разговора граф поднялся с места; ткань зашелестела, ниспадая и обволакивая его статную фигуру. — Я не давал тебе надежды. И я предупредил тебя, что тебе не понравится то, что ты узнаешь. Но ты продолжал. Продолжал приезжать сюда и искать моего общества. — Ты бы мог меня оттолкнуть, — дрогнувшим голосом произнес юноша, боясь отвести от бумаги глаза, словно один неосторожный взгляд мог обратить его в камень. — А ты бы ушел? — неприкрытая ирония вынудила Эдогаву сокрушенно промолчать в знак согласия. Эдгар медленно обошел стол, подойдя ближе; юноша вновь ощутил ласковый аромат прохлады, переплетавшийся с запахом чернил и свежестью только что срезанных черных роз. Писатель мягко забрал чертежи из его рук, небрежно отбросив их прочь как несущественную мелочь, и взял его ладони в свои, цепкие и холодные, как у смерти. Он коснулся губами выступавших из-под кожи костяшек, тонкие пальцы оплетали запястья и ласкали их, невесомо забирались по ткани вверх, к плечам. Эдогава закрыл глаза и позволил обнять себя, прижавшись к груди и уткнувшись в плечо. Он не мог противиться и сдался, понимая, что снова совершает ту же ошибку, ругая себя, но не находя сил оттолкнуть и уйти. Рука Эдгара непринужденно и властно опустилась на колкие волосы цвета каштана, ероша упрямые пряди; ладонь второй легла на талию, не позволяя выпутаться и сбежать. — Я видел, как ты смотришь на меня. Чувствовал, как ты тянешься ко мне, словно к свету, и таешь, когда я тебя обнимаю. Слышал неуверенность и робость в твоем звонком и жизнерадостном голосе. Замечал твои смущение и стыд, когда в твою юную, неискушенную душу проникали пугавшие своей откровенностью мысли. Эдогава не ответил ни на слова писателя, ни на объятия; подняв руку, он осторожно коснулся темных вьющихся локонов, что оказались сказочно мягкими на ощупь. Прижавшись сильнее, он зарылся пальцами в рассыпавшийся в его ладони кобальт, наслаждаясь, вдыхая аромат тела и стремясь запечатлеть в памяти каждый миг. — Мне было приятно, что кто-то так открыто, бескорыстно и самоотверженно влюбился в меня. Твои слова поразили мое сознание своей искренностью и доверчивостью. Я не хотел лишать себя подобного. — Поэтому ты предпочел сделать мне больно, — пробормотал на ухо Эдогава. — Ты ужасен. — Я предупреждал. И ты знал это. — Знал, — подтвердил он. Обвив широкую спину руками, зарывшись носом в шею, вцепившись в ткань с такой силой, словно хотел отдать все тепло, что было в нем, Эдогава крепко обнял Аллана. — Знал, но все равно полюбил. Эдгар молча коснулся губами виска и продолжал гладить юношу по волосам; тому хотелось, как ребенку, расплакаться и попросить прощения — но слезы высохли уже давно, а прощать было не за что; и он не знал, что еще ему нужно сделать, чтобы остаться, чтобы забыть ужасы жестокого и злого мира, чтобы время, беспощадное, немилосердное время остановилось и исчезло. Он сходил с ума, жалел себя, проклинал судьбу и с тоской смотрел в прошлое, на бывшего детектива, что совсем недавно еще мог самозабвенно смеяться и шутить. Спустя минуты писатель медленно отпустил его, выскользнув из объятий, и подобрал с пустовавшего кресла листы. — Уехав, я продолжал думать о тебе, — произнес он, ласково улыбнувшись и протягивая изукрашенные ровными строками бумаги, — и постарался создать шедевр. Эдогава колебался, пытаясь в сокрытых тенью глазах прочесть ответ. Он мог бы не принимать их, не читать, решительно забрать чертежи Моби Дика и уйти — он знал, что Эдгар не будет останавливать его. Он мог бы продолжать работать детективом, помогать людям, что большей частью презирали или ненавидели его, тратить всю зарплату на сладости и проводить выходные с друзьями из Агентства. Но все это уже казалось таким далеким, будто никогда и не имело места в его жизни. Он не сможет искренне смеяться, как прежде, думалось ему; он не сможет слушать иступленные крики людей, что потеряли любимых, с сочувственно-безразличным равнодушием; он не будет счастлив, вдали от этого дома, вдали от Эдгара и его мрачного, безжизненного очарования. Эдогава принял рукопись, как больной принимает протягиваемую ему ложку с лекарством, и, стиснув меж пальцев бумагу, начал читать. Это было стихотворение. Красивое, тоскливое, одинокое.

Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор. Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши, И шептал я, вдруг вздохнувши: «Как друзья с недавних пор, Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор». Каркнул Ворон: «Nevermore» При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном, И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор, Перенял он это слово от хозяина такого, Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор, Похоронный звон надежды и свой смертный приговор Слышал в этом «Nevermore». И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали, Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор, Сел на бархате лиловом в размышлении суровом, Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор, Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор, Хриплым карком: «Nevermore».

В голове продолжал стучать ритм стихотворения, подобно биению сердца, толкавшего кровь по сосудам; Эдогава ощущал, как сознание ускользает из ловких пут разума, растворяясь во тьме, но продолжал читать, плечом прижавшись к Аллану. Ему казалось, его тело исчезало, рассыпалось, будто никогда и не существовало и не принадлежало ему, а сам юноша воплощался в призрака. Он слышал, как потрескивал фитиль свечи в темной комнате; он слышал дыхание ворона и свой же голос, повторявший: «Nevermore»; он почти не чувствовал рук Эдгара, что нежно поддерживали его, не чувствовал его дыхания и сердцебиения. Ноги дрогнули, и он обреченно упал в руки ловко подхватившего его писателя; бумаги выпали, тихо зашелестев по полу, но юноша и без них продолжал слышать стихотворение в своей голове, продолжал читать ядовитые, наполненные его же жизненной силой строки. Он рассеянно ощутил, как Аллан коснулся его губ своими, мягко, легко и ласково; Эдогава выдохнул в поцелуй зачарованное «Nevermore», и глаза закрылись, а голова безвольно опрокинулась. Писатель склонился над лишившимся огня телом, зарылся носом в растрепанные волосы и прошептал: — Теперь ты принадлежишь мне. — Я принадлежал тебе с самого начала, Эдгар.