Скелеты в шкафу

Сначала заболел Эдгар. Зимний ветер, нещадно хлеставший по щекам в едва расцветшем ноябре, с вызывающей надменностью забирался в дома, щели, неприкрытые ставни и складки неплотно застегнутой одежды. Граф стойко переносил недомогание, продолжая работать и трудиться и лишь изредка позволяя себе прилечь в постель на час-другой, отчего его и без того недостаточно крепкое здоровье подкосилось еще сильнее. Эдогава вряд ли бы узнал о состоянии писателя сам — ведь у Эдгара не было привычки жаловаться на самочувствие когда бы то ни было; но в один холодный и темный вечер, устав от одиночества и грызущих подобно стае оголодавших крыс сомнений, юноша бросил все письма, бумаги и отчеты, оделся теплее и заказал экипаж до родного особняка. — Господин Рампо, — удивился дворецкий. — Я знаю, что без предупреждения, — почувствовав себя неловко, Эдогава отвел взгляд. — Но мне захотелось увидеть Эдгара. — К сожалению, господин болеет и никого не принимает. — Что? — он нахмурился. — У господина По обычная простуда, но он просил не беспокоить его. Вам не из-за чего волноваться. Приходите, когда господин полностью поправится, он будет рад Вам. Но Эдогава уже не слушал его: сбросив с плеч куртку и резко вложив ее в руки опешившего слуги, он решительными шагами проследовал к лестнице на второй этаж. Дворецкий окликнул его, пытаясь оказать слабое сопротивление столь безапелляционному вторжению, но вновь был прерван упрямым юношей: — Где он? — голосом, не терпящим возражений, полным беспокойства и переживаний. — В спальне, — сдался пожилой мужчина и, подавив недовольный вздох, повесил тяжелую куртку в гардероб. Эдогава замер на мгновение пред светлой дверью, за коей находилась спальня писателя, усомнившись в правильности своих действий; мотнув головой, он отбросил смятение прочь, и замок тихо щелкнул, когда юноша вошел внутрь. В этой комнате Эдогаве ранее бывать не доводилось: граф проводил четкие границы, где юноше находиться дозволено, а где нет, и спальня числилась в списке тех немногих мест, куда детективу вход был воспрещен. Пожалуй, впервые в своей жизни Эдогава вел себя так послушно и мирно в чужой обители; впрочем, недостаточно, раз уж прямо в настоящий момент он нарушал один из запретов, чувствуя себя грешником, вторгшимся в Златой Град. Даже если на него набросится Карл, подражая библейскому Змию, и Эдогава окажется выгнан из мрачного и личного Эдема навсегда — оно того определенно стоило. Однако помещение ничем не отличалось от остальных комнат в доме: небольшое окно, в отдалении от коего расположилась высокая кровать, маленький письменный стол у стены напротив, скромный шкаф с одеждой и зеркало в полный рост. Привычная мягкая тьма обволакивала убранство спальни, убаюкивая, расслабляя, оживляя грезы и погружая в мечтательный сон. Карл встревоженно спрыгнул с постели, и его когти застучали по теплому полу. Эдгар не спал: он сидел, откинувшись на огромные подушки, подложенные под его спину, и читал книгу, едва ли освещенную слабыми лучами, пробивавшимися через окно, и трепещущим пламенем свечей в канделябре. — Я так и знал, что слуги не смогут Вас удержать, — губы его исказились в чуть насмешливой улыбке, когда он поднял на детектива взгляд. Эдогава боязливо приблизился к кровати и, помедлив, опустился на колени у изголовья; теперь он мог смотреть на его прекрасный профиль снизу-вверх, в очередной раз отмечая взглядом линии изящного подбородка, тонкую шею со строгим и решительным изгибом адамова яблока и спутанные, темные, вьющиеся локоны, огибавшие нежные в своей преступности черты и по-прежнему скрывавшие верхнюю часть лица, будто храня важную тайну. — Как ты? — Я в порядке, благодарю Вас, — кивнул По, поглаживая пальцами отдававшие желтым страницы книги с вязью печатных букв на них. — Хуже было вчера: я мысленно прощался с жизнью и своими недописанными работами, но врач не позволил, — он слабо рассмеялся и тотчас залился влажным кашлем. Эдогава с сочувствием взирал на него, буквально чувствуя на себе, как чужая болезнь раздирает легкие. — Я могу чем-то помочь? Купить лекарства? Принести воды? — Рампо, — бархатный голос звучал хрипло и безгранично устало из-за болезни, — для этого у меня есть слуги. Юноша сел на пол, подобрав колени к груди; осторожно положил руки на край простыни, возле одеяла, и устроил поверх них голову. Сам он плохо разбирался в методах лечения болезней, предпочитая опираться на знания медиков и врачей; хотя по роду деятельности имел общее представление почти о каждом виде недугов и заболеваний. Осознание собственного бессилия и полнейшей бесполезности раздражало его, в разочаровании он сжимал кулаки, впиваясь короткими ногтями в хрупкую кожу ладоней; но он понимал, что ничего не может сделать здесь. Словно прочитав его мысли, Эдгар отложил книгу в сторону, и пальцы его мягко вплелись в растрепанные, не успевшие согреться в теплом домашнем воздухе волосы. Эдогава прикрыл глаза, кусая губы и расслабляясь; чужая рука, немного горячая — то ли-за болезни, то ли нагретая одеялом — приятно ласкала голову, чудодейственным образом изгоняя из разума все плохие мысли и чувства. — Почему Вы приехали? — поинтересовался граф. — Мне стало одиноко. — Вам тяжело вдали от своих друзей? — Немного, — нехотя согласился Эдогава. — Я нередко уезжаю на месяц или два из страны, бывает, что отсутствую дольше — как и каждый из нас; но сейчас мне почему-то не хватает их общества. — Может, Вам ненадолго вернуться к ним, туда, где Ваш дом? Эдогава ничего не ответил и молча закрыл глаза: он не мог бросить все и уехать, и каждый из них это прекрасно понимал. В конце концов, разве не здесь, в этих точеных руках и вблизи от живого воплощения застывшего в безвременьи изящества он обрел свой дом? Только тишина и дыхание Эдгара — большего ему не требовалось. Длинные пальцы невесомо коснулись кромки уха и провели по его задумчивой дуге; юноша представил себя на месте Карла, коего эти руки гладили каждый день, ласково теребили цветастый загривок или щекотали подбородок. Представив это, Эдогава даже проникся глухой завистью к еноту. Он уже давно сдался в глубине себя; твердая скорлупа треснула в тот самый момент, когда он не сдержал своих слез в присутствии По. Он перестал задавать себе вопросы, на которые не находил ответа; боялся признаться самому себе в ранимости и хрупкости, списывал все происходящее на природное очарование Эдгара. Ведь в литературе нередко можно встретить сюжет, в коем один персонаж восхищается другим; вот и Эдогава просто восхищался. Так он убеждал самого себя, свой пытливый разум, свое стойкое, но давшее слабину сознание, разрешая сердцу маленькие вольности, что дарили незабываемую радость. Молчаливо и покорно млея, словно обожаемый кот в любящих руках хозяина, он отмечал каждое движение, совершенное Эдгаром, запоминал каждую линию, что выводили его пальцы, сдерживался, дабы не перехватить ладонь и не прикоснуться к угловатым костяшкам губами — искренне и с благоговением, а не вежливо или учтиво. — Или напишите им письмо. Вы хотя бы раз писали им со времен своего отъезда? Эдогава, внимая негромкому, гулкому, полному истомы голосу, вновь ощутил легкий укол вины. Он ненавидел это чувство всеми фибрами своей юной души: каждый раз, когда он сталкивался с обвинениями в свою сторону, он не мог не видеть алчного блеска в масляных глазах и жадно протянутых к нему грубых рук. Окружающие всегда искали выгоду: деньги, внимание, почести, славу, моральное удовлетворение. Выработав в себе стойкое отвращение к понятиям «совести», «морали» и «нравственности», сочтя их за выдумку человечества, коему не терпится поживиться за счет чужих терзаний, страданий и переживаний, Эдогава упрямо отвергал любые обвинения, даже на его взгляд справедливые, решив, что лучше он будет излишне высокомерным и наглым для общества, но никто не напишет на его лице его же собственные грехи и не сможет высмеять детектива, ребячески тыча в его худую фигуру на улице. Но сейчас он мучился странным чувством стыда, тем, что сочетается с покорностью и почтением, когда праведный гнев принимаешь молчаливо и безропотно, с опущенной головой. Он ежедневно отсылал заметки в Агентство и почти каждый день получал советы и рекомендации от коллег; несколько раз за прошедшие месяцы ему приходили короткие письма от сотрудников или написанные уверенной рукой Куникиды и явно диктуемые поочередно каждым из друзей; но сам он ни разу не рассказывал о себе, событиях в своей жизни и даже не потрудился поинтересоваться ничьими делами. Если уж говорить прямо, Эдогава терпеть не мог пустую болтовню, расценивая ее как бессмысленную трату сил и времени. Но, может, По был прав? — Нет, — ответил он на заданный ранее ему вопрос и поднялся с пола. Эдгар хотел было вернуть свою руку обратно на колени, что скрывались за белоснежным и теплым одеялом, но юноша перехватил аристократичное запястье и скользнул пальцами вниз, к ладони. — У тебя есть поблизости бумага и чернила? — Спрашиваете, — улыбнулся граф и кивком головы указал на стол. — Всегда рядом. Самые лучшие идеи зачастую приходят в голову ночью перед сном. Эдгар не отнимал руки, с любопытством наблюдая и закусывая нижнюю губу, что благоухала болезненной влагой и расцветала при этом движении алым подобно бутону мака. Рампо нежно очертил подушечками пальцев линии на белой как жемчуг коже и только после этого отпустил, наконец, его руку; зажег свечи в тяжелом канделябре и, расположившись за письменным столом, взял в руку перо. Эдгар молча вернулся к чтению, и тишину нарушали лишь шелест перелистываемых им страниц да стук точеного наконечника о края чернильницы. Эдогава совсем недавно перестал робеть в присутствии писателя; он до сих пор восхищался им и трепетал каждый раз, завидев высокую фигуру, но голова его вернула себе возможность рассуждать здраво, и юноша не боялся прикоснуться к Эдгару, лишний раз понимая, ощущая, что граф — живой человек, что он существует, а не выдуманный самим Эдогавой в приступе меланхолии и тоски призрак. Сердце по-прежнему продолжало волноваться и беспокоиться, когда Эдгар находился рядом, но чувствительный и нежный орган более не грозился выскочить из груди и не застревал в горле, препятствуя дыханию и словам. Эдогава при всем желании не мог бы сказать, кем ему стал этот человек; но это было что-то очень личное, только его, нечто, что хотелось сокрыть от посторонних глаз, сжавшись в клубок, прижать к груди, греть только своим теплом, оберегать от жестокого мира и бесконечно любить. Обмакнув перо в чернила — юноша находил эстетичным то, как упрямо Эдгар предпочитал перья ручкам — Эдогава принялся строчить. Он описывал буквально все, что только приходило в его светлую голову: воспоминания о событиях или людях, жалобы на трудности этикета, недовольство занудными аристократами, возмущение суровостью характера инспектора, болтливостью Монтгомери и чрезмерно завышенной стоимостью кондитерских изделий, кои ему довелось вкусить; поведал небольшую историю, как заблудился и был вынужден перелезать остроконечные заборы, спасаясь от собак, пересказал местные слухи, в два счета опровергая их подоплеку. Он писал, улыбаясь, думая о людях, с которыми работал и которые стали для него второй семьей. Когда казавшийся непрерывным поток слов иссяк, в мыслях его оставалось лишь одно, о чем он так и не обмолвился, и Эдогава вновь застыл в раздумье. Эдгар По. Не забыв неудовольствие директора Фукудзавы, он не стал писать об их с графом дружбе. Даже если он упомянет того в личном письме, а не рабочих отчетах, глава Агентства все равно узнает и выразит свое мнение, что было весьма категоричным. Несмотря на то, что юноше отчаянно хотелось рассказать коллегам, какого поразительного, талантливого, восхитительного человека он встретил здесь, он только разложил исписанные листы на столе, давая чернилам высохнуть, и откинулся на спинку стула. Размышляя, он вспомнил о Йосано — коллеге, что всегда относилась к нему с материнской нежностью, умела успокоить, приободрить, поддержать и выслушать. Как профессиональный врач, она умела хранить тайны и секреты как никто иной. Эдогава порывисто окунул перо в черную жидкость снова и, подхватив новые чистые листы, начал личное письмо к ней. Он не знал до конца сам, чего ждал в ответ: совета, шутки или какого-то объяснения. Он доверял ей — это все, что он мог сейчас утверждать. Даже если она не сможет ему ничем помочь, она примет его и его неправильные чувства, и уже это будет значить очень много для запутавшегося в роковой паутине юноши. Эдогава потерял счет времени, и, когда он бросил взгляд в сторону окна, от грустных сумерек не оставалось и следа: на улице царила осенняя ночь. Он бегло перечитал послание, еще раз улыбнувшись, вспомнив лицо каждого, кто прислал ему открытку или поздравление, каждого, кто звал его по имени и радостно встречал в офисе — и сложил бумагу. Наконец обернувшись к постели, Эдогава имел возможность наблюдать приятную, не лишенную тихого умиротворения картину: свечи потушены, книга аккуратно возлежала на тумбочке, а сам писатель спокойно дремал, изредка прерываясь на слабые покашливания сквозь сон. Рядом с его головой спал енот, свернувшись пушистым комком меха и свесив одну лапу с края кровати. Темные, вьющиеся локоны разметались по мягкой подушке, ниспадая и открывая лицо; худые руки лежали свободно и расслабленно, одна — пересекая пояс, вторая — нависая безмятежно над полом и запутавшись в одеяле. Эдогава растерянно осмотрелся. Он боялся разбудить Эдгара неловким движением или громким звуком, который непременно бы издал, пытаясь подняться и покинуть комнату; вместе с тем желания уходить он отнюдь не испытывал. Наблюдать за Алланом, зная, что он этого не видит — наслаждение. Порой рядом с бодрствующим писателем было тяжело находиться только потому, что Рампо никогда не мог понять, что тот замечал, думал, скрывал — из-за его длинной челки, вежливой улыбки и начитанной неразговорчивости. Эдогава вновь обернулся к столу и принялся взглядом изучать предметы, расположенные на нем. Листы с краткими пометками к недописанным рассказам; несколько вскрытых конвертов со счетами, старыми и новыми; письма — послание портному, давно заброшенное обращение к издателю и неоконченное согласие на сотрудничество, адресованное некоему аристократу, который, как следовало из текста письма, планировал капитальный ремонт особняка и просил помощи Королевского Архитектора. Ничего личного, тайного или особенного; это разочаровывало, потому что не давало возможности узнать Эдгара ближе, но и одновременно радовало — Эдогава совершенно не хотел обнаружить пламенные излияния в любви и верности, пропитанные цветочными духами, или мрачные, преисполненные двусмысленности заговоры, от коих всегда тянет отчаянием и жестокостью. Юноша рассмотрел в руках причудливую статуэтку в образе черной кошки; она напомнила ему о египетских сфинксах. В памяти эхом отозвалась его детская, совсем не уникальная мечта: путешествовать по миру. Что же, она исполнилась: он получил хорошее образование и жил уже в течение многих лет в Европе, раз в год — или чаще, зависело от обстоятельств работы — переезжая в соседние страны. Проведя рукой по гладкой, отшлифованной спине застывшего в недоумении животного, он отставил фигурку назад; рядом с ней на столе располагались простые часы, оформленные в стиле викторианской эпохи, и лежали несколько книг — преимущественно исторические романы, культуроведческие энциклопедии и философские эссе. Неслышно подвинув кресло — отдельная благодарность создателям мягких ковров — и расположившись в нем поперек, чтобы видеть кровать и лежавшего на ней По, Эдогава прислонился щекой к шершавой обивке и подобрал ноги, сжавшись до невообразимо малых размеров. Наблюдая за спокойным сном мужчины, юноша ощутил прилив жгучей, обжигающей зависти. Он размышлял, что однажды Эдгар все же женится — может, не по любви, но по взаимному уважению и привязанности; представлял, что эта женщина будет всегда рядом с ним, ее статус позволит ей проводить своими маленькими ладонями по его широким плечам, наклоняться над обвитым черными прядями ухом и целовать хрупкий висок; она сможет видеть его совершенно разным: уставшим, счастливым, радостным, раздраженным, быть может, она единственная будет обладать даром влияния на его настроение; в редкие моменты искренней нежности он будет целовать ее, с наслаждением прикасаться к мягким и податливым губам, а руки его заскользят по стройной талии и притянут девичий стан ближе. Эдогава мотнул головой, прогоняя из воображения картины, что острой болью отзывались в груди. Как бы то ни было, он не имел права никоим образом лезть в личную жизнь графа, даже если то были его юношеские, преисполненные нездорового любопытства фантазии. Уткнувшись носом в колени, он закрыл глаза и прислушался к тишине. «А если поставить на ее место себя?» — эта мысль набатом ударила в уставшее сознание, рождая переполох и волну негодования. Эдогава резко отчитал самого себя за столь мерзкую, неприличную, нахальную и возмутительную идею; но было в ней нечто, из-за чего глас благовоспитанности медленно затих и позволил юноше молча, робко и трепетно изучить ее. С нараставшим после каждого видения стыдом Эдогава понимал, что отнюдь не станет возражать, если вдруг Эдгар притянет юношу к себе интимным жестом, если он проведет губами по его шее, опаляя кожу дыханием, если длинные его пальцы коснутся распаленной кожи и проникнут под тонкие слои одежды, дальше, ближе, сильнее. Он шумно вдохнул и резко вынырнул из забытья в реальность, касаясь потеплевших щек ладонями. Нутро его свернулось, подобно крови, медленно текущей из ранки, а после разогнанных картин в животе растекалась лавой приятная нега. Бросив взгляд на писателя, Эдогава лишний раз напомнил себе, что подобные мысли для него недопустимы, и силой воли вынудил себя не возвращаться более к подобным образам, хоть предвкушение пусть и воображаемой, но все же близости, раз за разом возвращалось, туманя разум и сея смятение в душе. Спустя долгое время усталость навалилась тяжким грузом на слабые юношеские плечи и погрузила детектива в глубокий сон, что был наполнен тьмой, страхом и желанием одновременно. Проснулся он от осознания, что голова его лежит на мягкой подушке, а туловище заботливо укрыто одеялом. Резко повернувшись на спину, юноша в изумлении лицезрел потолок спальни и, помедлив мгновение, перевел взгляд на помещение. Он находился в кровати писателя, но самого Эдгара в комнате не было. Из окна струился мягкий и рассеянный свет, ласково обнимая комнату и растворяя мрачность вчерашней атмосферы. Эдогава ощутил, как к щекам прилила кровь; он закрыл их руками, больше всего на свете сейчас желая провалиться сквозь землю. Очевидно, остаток ночи он провел в кровати Эдгара. Аллан сам перенес его с кресла? Детектив представил себя, бессознательно прижимающегося к груди писателя, обвитого и оторванного от земли его сильными руками — и, перекатившись на бок, с усердием ударился лбом о стену. К счастью, на нем оставалась вся его одежда, в коей он имел дерзость уснуть в кресле — не будь это так, Эдогава точно шагнул бы от волнения в окно, перепутав его с дверью. Поднявшись с постели, он неловко попытался ее заправить, прогоняя назойливую мысль, что после всех сказанных им грубостей, наглости, упрямства и невежества не заслужил той доброты, ласки и внимания, коими его терпеливо окружал Эдгар. На улице лениво расползалось позднее утро; солнце с трудом поднималось, уже давно не пытаясь согреть землю и только освещая ее, являя существам неприветливый и угрюмый, замерзший пейзаж. Эдгара не оказалось в гостиной; не обнаружился он и в столовой, зато сонного призрака приметил внимательный дворецкий и отвел буквально за руку завтракать и греть горячими напитками. Юноша попросил заварить ему кофе и, пока он его пил, обжигаясь о кипяток и находя в этом странное удовольствие, он услышал, как по лестнице спустился Эдгар и негромко подозвал слугу. Диалог был приглушен стенами и мебелью, и когда он закончился, архитектор неторопливо зашел в столовую. Эдогава растерянно опустил глаза. — Доброе утро, — тепло и с улыбкой поприветствовал По и сел напротив. — Как спалось? — Хорошо, — осторожно ответил он, поднимая взгляд. — Как самочувствие? — Как видите, хожу, передвигаюсь. Слабость одолевает, но камнем возлежать в постели буду, когда окажусь при смерти, — Эдгар повернул голову в сторону, задумчиво уставившись на дверной проем. — Может, лучше остаться дома? — Нужно работать. Заказчики не любят ждать. И Вам тоже нужно продолжать расследование, — По вновь улыбнулся и обернулся к юноше. Тот молча отпил кофе, в очередной раз обжигаясь им и полагая, что вполне заслужил это маленькое страдание. Тем же днем он отослал письмо, что написал ночью, и вернулся в участок, продолжив отчитывать сотрудников и помогать полицейским, что не преминули воспользоваться услугами известного детектива, так удобно оказавшегося рядом. В ближайшие дни его личное расследование шло как по маслу: неожиданно найдя общий язык с господином Стейнбеком, Эдогава подобрался к Гильдии еще ближе прежнего. Джон открыто недолюбливал что Фицджеральда, что Гильдию, и не стеснялся об этом говорить, если его о том спрашивали. Знакомство, беседа, а также предположительное сотрудничество завязались совершенно случайным, но крайне удобным образом: детектив столкнулся с ним в баре, ожидая инспектора, что назначил ему внезапную встречу краткой запиской. — Господин Рампо, — удивленно поздоровался Джон. — Кого-то ждете? — Добрый вечер. Да, меня попросили прийти. Как я понял, без моего вмешательства не обойтись, — юноша пододвинулся, приглашая сесть; Джон кивнул, приняв приглашение. Напротив Эдогавы за тот же стол опустился Лавкрафт, что следовал за Стейнбеком, как безмолвная тень. — Часто здесь бываете? — Джон перекинул руку через высокую спинку деревянного стула и спокойно воззрился на детектива. — В первый раз. — Тогда дерзну посоветовать, что заказать. — Весьма любезно с Вашей стороны. Хоть Эдогава алкоголь и не любил, выбор Джона он не мог не оценить: они вдвоем наслаждались выдержанным виски, что сверкал золотом в полутьме помещения, а кубики льда робко постукивали о грани бокала; Лавкрафт не присоединился к их скромной дегустации, обводя бессмысленным и тоскливым взглядом помещение, задерживаясь на незнакомых лицах и изучая их. — А Вы здесь по какому делу? — поинтересовался юноша. — Я частенько сюда заглядываю после работы, — Джон пожал плечами. — Мне по душе местная атмосфера. Сменяющие друг друга лица, незнакомые люди, недорогой крепкий алкоголь — помогает отвлечься от мирской суеты. — А господин Лавкрафт? — Судя по тому, что он тоже сюда приходит со мной, смею предположить, что и ему здесь нравится, — улыбнулся он, подперев голову рукой и посмотрев на отрешенного и экстравагантно выглядящего мужчину. — Контракт, — угрюмо выдал Говард, не меняясь в лице; его голос словно шел из морских глубин — так низко и гулко он звучал. — Какой контракт? — задал преисполненный любопытства вопрос Эдогава. Джон помедлил с ответом: — Говард приехал сюда издалека. Господин Фрэнсис пригласил его. — И для чего было нужно звать такого необычного человека? Стейнбек тяжело выдохнул и почесал затылок; подумав, он отпил виски и спросил: — Вы слышали о Гильдии, господин Рампо? — Разумеется. — Не удивлен, — Джон кивнул. — Так вот ради этого господин Лавкрафт и был вызван. — Он — сильный эспер? — Эдогава решил действовать напрямую. Собеседник сперва застыл в изумлении, но быстро вернул самообладание, ответом не меньше удивив самого детектива: — Да. — И что же ищет Гильдия? — Книгу. — Судя по всему, не простую. — Я сам мало знаю, — Джон потер пальцами подбородок. — Господин Фицджеральд, насколько мне известно, стремится найти конкретный артефакт, ради поисков коего нанимает… определенных людей, — он бросил беглый взгляд на Эдогаву, убеждаясь, что тот понял его. — Как я слышал, эта книга связана то ли с религией, то ли с мистикой — чем-то, что упоминают в сочетании со словами «исполнить три желания» и «воплотить мечты в реальность». — То есть, Гильдию не интересует политика? — уточнил юноша. — Из политики здесь лишь то, что большая часть членов тайного общества связана с властями. Но я Вам этого не говорил, — строго добавил Джон. — Мы просто обсуждали артефакт, — Эдогава изогнул бровь. Мужчина удовлетворенно кивнул и залпом опустошил свой стакан. — Странно, что Вы так легко рассказываете мне все это, — заметил детектив. — Я ненавижу Гильдию. — Вот как? — детектив не скрыл удивления в голосе. — Ее цель — корыстна, это очевидно, состоящие в ней люди — испорчены и продали душу за власть, а Фрэнсис с самого детства вел себя, как типичный богатенький мальчик, балующийся с деньгами, — Джон презрительно фыркнул. Лавкрафт вперил в него ничего не выражающий взгляд; Стейнбек заметил это и усмехнулся. — Впрочем, не все из них так отвратительны, как я сказал. — Скажите, — Эдогава помедлил мгновение, дабы собраться с духом, — Эдгар По принадлежит Гильдии? Честный ответ на этот вопрос пояснил бы многое, и, возможно, позволил бы детективу составить, наконец, полную картину происходящего. Если да — значит, Гильдия вовсе не искала книгу, а была организована для решения совершенно иного рода задачи, и люди, что были связаны с ней, по-прежнему опасны. Если нет — становилось ясно, почему По легко выдавал информацию и не боялся, что его и его возможных сообщников раскроют. Джон долго смотрел на детектива и хранил угрюмое молчание; взгляд Говарда остановился не на самом юноше, но где-то внутри него, и Эдогаве показалось, что в мертвых глазах мелькнул океан. Сам он буквально отсчитывал удары внезапно замершего сердца, пытаясь прочесть в голубых глазах Джона ответ. Какой-нибудь. Он знал, что не был морально готов принять факт причастности Эдгара к заговору, но всеми силами убеждал себя в существовании подобной возможности. — Если бы и принадлежал, я бы все равно не сказал. Личные пристрастия остаются личными, а общественные обязанности — общественными. Я и без того поведал слишком много, но помните, что я в любом случае желаю Вам успехов в Вашем деле, — Джон выложил на дубовый стол деньги за выпивку и, махнув рукой на прощание, поднялся с места. Лавкрафт склонил голову и тоже покинул детектива, исчезнув вместе со Стейнбеком и следуя за ним жутким ночным призраком. Джон должен был обладать недюжинной выдержкой и бесстрашием, раз умел спокойно воспринимать пугающую компанию Говарда. Эдогава сокрушенно проглотил одним махом половину содержимого своего стакана и поморщился от неприятного вкуса, обжегшего небо и горло. Эдгар По продолжал оставаться загадкой. Никакой определенности: и да, и нет; обманчивая правда и откровенная, ничем не прикрытая ложь сбивали с толку, путали и игрались с разумом детектива, выжидая момент, когда же тот наконец сломается. Он закрыл глаза и уткнулся лбом в сложенные вместе ладони, чувствуя, как вновь из глубин подсознания поднимается отчаяние, отравленное страхом. Он хотел, чтобы Эдгар не был связан с Гильдией. Он хотел быть с этим человеком рядом, наслаждаться его обществом, по обыкновению нагло вторгаясь в чужую обитель и комментируя необычное творчество писателя. Он хотел верить, что Аллан — человек чести, что он был именно тем, чье впечатление производил. Он хотел и впредь прикасаться к его аккуратным рукам, ощущать воздушную свежесть, окружавшую мужчину, видеть мягкую улыбку и искать за темными прядями манящие, внимательные глаза. Он хотел — — В чем дело? — раздался над ним грубый голос. Эдогава поднял голову и обратил затуманенный взгляд на инспектора, севшего напротив. — Ни в чем, — вяло отозвался он и выпрямился, протирая веки. — Зачем Вы хотели меня видеть? — Помните, я говорил о людях, которые неожиданно впали в состояние комы? Так вот, — мужчина озвучил свой заказ проходившей мимо девушке и наклонился над поверхностью стола. — Умер пьяница. — Умер или?.. — Или. По спине Эдогавы пробежался юркий холод, оседая пылью на загривке; он неуютно поежился. — Продолжайте. — Он весь в царапинах. Мелких. Врачи постановили, что их оставили кошачьи когти. И еще у него внезапно не оказалось одного глазного яблока, а на шее обнаружились явные следы веревки. Отчаяние взметнулось в груди юноши, подобно огню инквизиции, охватывающего ведьму; заволакивая гарью разум и опаляя чувства, оно издевательски смеялось прямо в уши, и смех его эхом звучал в хрупком черепе. — Я знаю, что, если преступник — эспер, дело находится уже не в моей юрисдикции, — негромко произнес мужчина, — но… Эдогава резко вскинул голову и с мольбой во взгляде посмотрел на него; мольбой, чтобы просьба не была озвучена. Инспектор не услышал ее. — Прошу Вас: найдите преступника. Детектив закрыл глаза и глубоко вдохнул; кружилась голова. — Хорошо, — сдавленно ответил он. В мыслях вновь звучал голос По: «Вам может не понравиться то, что Вы узнаете». Он чувствовал: ему не стоит продолжать данное расследование, что даже не являлось его основной задачей, иначе он может потерять больше, чем готов. «Это — работа», — мрачно напомнил он себе, припоминая, сколько раз пойманные не без его помощи воры и убийцы кричали о своих семьях, любимых или детях, призывая неумолимую руку закона сжалиться над павшими. — Но у меня одно условие. Мужчина нахмурился, ожидая плохих новостей. Эдогава вяло помахал рукой: — Нет, ничего серьезного. Лишь одно. — Что? — Я начну расследование через неделю. Инспектор не возражал. Кивнув собственным мыслям, юноша допил свой виски аккурат к тому моменту, как его собеседнику принесли бокал светлого ароматного пива. Агентство ответило на необычное письмо Эдогавы, наполненное воспоминаниями и эмоциями, очень быстро. Дазай откровенно насмехался, Ацуши искренне радовался, Куникида не мог оправиться от удивления, Танидзаки интересовался, не заболел ли Эдогава чем-то странным; но вместе со всем низвергнувшимся на детектива водопадом эмоций, за горами слов он ярко ощущал их присутствие и больше не чувствовал себя таким одиноким. Сейчас это было важно для него, так как он знал: скоро расследование завершится. Расследование, что может перевернуть его жизнь или, по крайней мере, существенную ее часть. Йосано прислала отдельное, необычно длинное для нее письмо. Эдогава с интересом прочел написанные размашистым почерком девушки строки. Врач сухо и безэмоционально описала физико-биологические проявления влюбленности, не подвергая сомнению, что юный детектив страдает именно этим недугом, и, отпустив несколько безобидных шуток на эту тему, искренне пожелала удачи. «Главное — оставайся таким же уверенным в себе и настойчивым, каким ты обычно бываешь в своих суждениях», — писала она. Дальше шел скромный перечень книг, что она рекомендовала к прочтению «юному, преисполненному любви сердцу», и перечисляла их главные достоинства и недостатки в качестве руководства к действию. В ближайшие два вечера Эдогава неизменно ложился в постель вместе с тем или иным романом, читая их быстро и легко, мгновенно ухватывая суть и предугадывая развитие событий. Ознакомление с романтической литературой не составило для него большого труда, однако он так и не понял до конца, что Йосано стремилась ему объяснить с их помощью. В любом случае, он испытывал прилив нежной благодарности к подруге каждый раз, когда вспоминал ее полное тепла и материнской заботы письмо, и намеревался сделать ей подарок при своем возвращении в Агентство. И вместе с тем он решил узнать о любви немногим больше у еще одного человека, которому хотел безгранично доверять. — Эдгар, я бы хотел прочесть твои работы, в которых поднимается тема любви. — Могу поинтересоваться, для чего? — писатель оторвался от чертежа и поднял голову. — Хочу узнать твое мнение, — пожал плечами Эдогава, говоря чистую правду, и продолжил качаться на стуле, складывая из отданного ему черновика японского журавлика. Говорят, если сложить тысячу таких, исполнится желание. — А какое оно у Вас? — на выразительных губах мелькнула легкая улыбка. — В том-то и дело, у меня его нет. Формирую. — Хорошее дело, особенно в двадцать семь лет, — беззлобно усмехнулся Эдгар, и юноша слабо улыбнулся в ответ на иронию. Они вдвоем находились в рабочем кабинете графа, так что далеко за рукописями идти не пришлось — все они располагались рядом, в секретере. Аллан вынул из ящика перевязанную лентой стопку бумаг и, поместив ее на стол поверх чертежей, принялся перебирать, откладывая нужные рассказы в сторону. Его тонкие пальцы с ловкостью взломщика подхватывали слегка пожелтевшие, сцепленные разноцветными нитями листы, и Эдогава поймал себя на мысли, что готов наблюдать за ним вечно. Собрав небольшую «антологию», Эдгар протянул ее юноше. — Прошу, — спокойно произнес он и вернулся к работе. Эдогава поблагодарил и принялся за чтение. Ничего нового он для себя не вынес; он и прежде имел представление об отношениях, о властвующих в сей сложной сфере эмоциях, о нереалистично красивых историях верности и грязных до отвращения, пошлых анекдотах об изменах. Среди творчества Эдгара присутствовали и юмористические новеллы о влюбленности, и жуткие истории трагичной любви; но Эдогаве по-прежнему не удавалось сформировать свое, четкое и возведенное в абсолютную истину мнение. Одни и те же образы, воздушные и неуловимые, одни и те же мысли, нежные и ранящие своей чувственностью, одна и та же страсть, сумасбродная и оживляющая. Первые очаровывали и сводили с ума вторых и попадали под власть третьих; но ведь должно же быть что-то еще? Страх. Надежда. Трепет. Нежность. Прикосновения. Особый смысл, вкладываемый в самые обыденные слова. Юноша устало бросил рукописи на низкий столик поблизости, на коем стоял давно остывший чай и пустая ваза для печенья, и отошел к окну. — Не понимаю, — выдохнул он, потирая пальцами переносицу. — Чего именно? — Ничего, — Эдогава прикрыл глаза и прислонился плечом к холодной стене. За окном царил мрачный в наступающем сумраке пейзаж, присыпанный мелким ноябрьским снегом; мягкая, но тяжелая ткань шторы легла на голову, угнетая еще сильнее. Эдгар оставил рейсфедер, поднялся из-за стола и приблизился к окну, остановившись напротив стекла, в стороне и непосредственной близости от юноши. — Вы не обязаны делиться со мной всем. К сожалению, я даже не могу ничего советовать: каждый должен пройти этот путь сам. Слишком много иррационального и неподвластного кристально чистой логике, — негромко произнес он, следя за россыпью белого невесомого песка, падающего с монотонного неба. — Моя знакомая врач сказала, что я влюблен. — Почему она так решила? — Я сказал, что этот человек мне важен. И что я странно чувствую себя, находясь рядом с ним. — Это действительно так? Эдогава кивнул, глубоко вздохнув. Помолчав, он опустил голову, зацепившись взглядом за видневшуюся в окне ограду: — Сердце бьется чаще, хотя уже не так исступленно, как раньше. Мне нравится касаться мраморной кожи, манят карминовые глаза, темные волосы искушают меня запутаться пальцами в их прядях, — он вновь опустил веки, рисуя в мыслях образ, коего он так отчаянно и упрямо желал. — Высокая фигура, которую сложно не заметить или перепутать с другой. Плечи, по которым непреодолимо хочется провести рукой, ощутить под складками ткани изгибы тела. Гибкая шея, широкая грудь… Голос стал подводить его, резко обрываясь на концах слов; но Эдогава твердо вознамерился выразить свою мысль до конца. Скрепя сердце, держа глаза закрытыми, будто отстраняясь от суровой и непреклонной действительности, он продолжил: — Я восхищен и хочу быть рядом. Хочу читать его работы, проникаться ими, видя сокрытый в них характер и ранимость. Хочу говорить с ним, обсуждать самые разные темы, ведь он может поддержать любую из них. Хочу раскрыть все тайны, коконом обвившиеся вокруг, хочу раскрыть его сердце и забрать себе, чтобы оно принадлежало только мне, отныне и впредь. Хочу ощущать тепло рук, слышать ласковый низкий голос, видеть лицо, которое, к сожалению, почти всегда скрыто, хочу… — он споткнулся, подавившись воздухом; его руки дрожали, и он сцепил их в тугой узел; стиснув зубы, глубоко вдохнул и закончил, — хочу принадлежать и быть обладателем. Я… Я сделаю все, чтобы это реализовать. Наконец он открыл глаза и перевел свое внимание на Эдгара, что потрясенно молчал, смотрел вдаль, за пределы окна, и подушечками пальцев поглаживал белый рукав собственной шелковой блузы. Эдогава отчего-то боялся даже дышать; он скользнул взглядом по плавному контуру лица, переживая эмоции, определения которым не мог дать, и не нарушал повисшей меж ними тишины. Ему больше нечего было сказать. Писатель медленно обернулся, подняв голову; выражение его сложно было прочесть, и неясно, что затрудняло больше: смешение чувств или же извечно скрывавшая глаза челка. — Эдогава, — прошептал он, не то спрашивая, не то утверждая. Впервые он обращался к нему по имени. — Это противоестественно? — слишком спокойно даже для себя спросил юноша, не разрывая зрительный контакт. — Нет, — тихо ответил Эдгар и покачал головой, вновь обратившись к окну. — Нет, не думаю. Эдогава понятия не имел, как долго они простояли, в полном безмолвии и растерянности. За окном сыпал мелкий, незначительный, неважный снег, что исчезнет уже завтра; слабо, устало и безрадостно светило солнце, умоляя о покое и сне; казалось, время остановилось и перестало существовать, разбившись вдребезги о высказанные чувства. Юноша с тоской смотрел сквозь стекло, постепенно осознавая, что опрометчивыми словами сам разрушил тот мир, который так неуверенно строил и боязливо охранял в течение прошедшей осени. Больше не будет приветливых улыбок и теплых встреч, больше он не почувствует его ласки и не сможет коснуться лишний раз его рук, больше не услышит нежности в голосе и не будет сгорать со стыда, лежа в чужой постели. Но он не мог не сказать: зная, что расследование приведет его к ужасной правде, заключавшейся в словах «Эдгар По состоит в Гильдии» — а Эдогава давно перестал сомневаться в благопристойности и изысканности задач последней, — юноша отвел себе эту неделю на — признание? откровенность? честность? Как бы он ни называл случившееся сейчас, он в любом случае испытывал облегчение — и вместе с ним непередаваемую тяжесть. Но он был уверен, что поступил правильно. Если их пути с Эдгаром однажды пересекутся, они могут просто забыть об имевшем место разговоре и продолжить общение, оставаясь друг для друга поддержкой и отрадой; если же они окажутся вынуждены расстаться навсегда, Эдогава никогда бы не простил себе, что не был искренним. Тяжело вздохнув, но не проронив ни слова, писатель ушел вглубь комнаты и опустился в кресло, откинувшись на изогнутую угрюмой дугой спинку. — Если, — Эдогава проглотил застрявший в горле ком неуверенности и отвернулся от стекла, подходя к Аллану, — если все перечисленное мной — влюбленность, то я влюблен в тебя. Он осторожно склонился над неподвижно застывшим Эдгаром, опираясь рукой на подлокотник; пальцами ласково коснулся челюсти, провел по щеке, острой скуле; отодвинул в сторону густую челку, чтобы не мешала и не лезла в глаза, и порывисто прижался к тонким, едва розоватым губам, вдыхая родной аромат прохлады и первого снега. Желанные уста оказались не столь мягкими, как он грезил в самых своих смелых снах; но теперь это было неважно, он самоотверженно любил их с того самого момента, как увидел. Целовать Эдогава не умел, в силу неопытности; говоря откровенно, впервые он добровольно впустил в свою жизнь кого-то так близко, позволил дотянуться до сердца, и лишь потому отчаянно перешагнул через давно размытую, но оттого не менее значимую грань. Задержавшись буквально на мгновение, он поспешно отстранился и, страшась взглянуть в ализариновые глаза, торопливо и стремительно покинул кабинет. Эдгар не сказал ни слова, не ответил и не позвал обратно — безмолвно остался сидеть в комнате, за окнами коей сыпал мелкий снег. Эдогава сбежал по лестнице вниз, не видя ступеней и проклиная в голове собственную глупость. Он знал, что поступал странно, трусливо, нелепо, но был не в силах остаться и принять последствия; он хотел убежать, как собака, которую грозят избить или облить кипятком; хотел взвыть от отчаяния, чтобы этот плач — или крик — достиг небес, где самым наглым, бессовестным образом прятались бессердечные и жестокие боги, смеявшиеся над самыми глубокими переживаниями людей; хотел скрыться на краю света, там, где никто не сможет его отыскать, коего не достигнет человеческий голос и где не существует эмоций — только безмолвная серая апатия. И он убежал. Убежал от своих чувств, которых боялся и не понимал; убежал от Эдгара, мысль о котором причиняла ему боль, разрывая грудь и колокольным боем отдаваясь в голове; убежал от дома, ставшего ему ближе семейного очага, что так тепло обнимал юношу и согревал своим светом; убежал от самого себя, от этого наглого, самодовольного, чрезмерно заносчивого, упрямого и тщеславного детектива, считавшего, что во всем мире ему нет равных; убежал от своей памяти, искаженной и разбитой, на которой уже было выжжено его дьявольское имя:

Эдгар Аллан По.