Нерассказанные истории

      Янтарь помнила ужас и боль, продлившуюся несколько мгновений, а потом их вытеснила темнота. Дыра в ее груди, зародившаяся после смерти Шпинель, наконец-то приобрела форму.       Янтарь ни разу не теряла форму и не спала, но это, похоже, было одним и тем же: те несколько недель, пока она вновь не пришла в сознание и не поняла, что не может ни пошевелиться, ни позвать на помощь, она провела в раю. Ей снилось, что она вновь на своей родной планете, на далекой, теперь уже испепеленной радиацией Альфа-4, но не одна, а со Шпинель. Один историк создавался для одной колонии, чтобы жить там до конца своих дней и вести летопись планеты, и Янтарь наконец-то была на своей месте, наконец-то самой собой.       Большинство колоний империи представляли собой полностью механизированные космические тела, не обладающие атмосферой, но в начале освоения на Альфа-4 была и атмосфера, и вода, и непролазные тропические леса, и сложные формы жизни — еще не разумные, но уже не одноклеточные живые организмы. Ей снилось, что она, Гиацинт, бродит по этим непролазным лесам — она была в безопасности и знала, что Шпинель была в безопасности, жива и здорова.       Гиацинт убежала с базы — не скрываясь, далеко-далеко. У нее были длинные ноги, и ей всегда хотелось попробовать так сделать. Перед глазами проносились деревья, обросшие мхом и лианами, и она была гораздо ниже их — вековые хвойные громадины на Альфа-4 были гораздо выше поросли на Земле. Она чуть не упала, когда нога застряла в топи, почти целиком покрывающей тропические леса, и выдернула ее уже без сапога, а потом рассмеялась и следом сняла второй. Босые ноги тонули во мху и в теплой воде светлых болот, солнечными зайчиками сквозь сплетения макушек деревьев просвечивало золотистое солнце, в воздухе жужжали стрекозы размером с ее ладонь, а она все бежала, бежала, бежала…       Гиацинт вышла на поляну, так подозрительно похожую на ту, где Янтарь со Шпинель впервые станцевали, и мягко опустилась на землю, опираясь спиной о широкий шершавый ствол дерева. В следующую же секунду Янтарь почувствовала тяжелые руки Шпинель на своих плечах. Янтарь положила ей голову на плечо, и выгнула шею, чтобы заглянуть в глаза полковнику, а Шпинель чмокнула ее в макушку, и Янтарь захихикала — от поцелуя по телу пробежал табун мурашек. Шпинель мягко улыбнулась — на ее щеках заиграли ямочки — и спросила:       — Знаешь, что хорошего в том, чтобы иногда разделяться? — на что Янтарь покачала головой, сдерживая улыбку:       — Не знаю. Расскажешь?       Шпинель рассмеялась:       — Только так я могу обнять тебя, — и вновь чмокнула ее в макушку.       В этих снах Янтарь была на своей месте и со своим любимым самоцветом. В них не было ни потери, ни горя, ни боли — все это поджидало Янтарь по возвращению.       Она не поняла, как пришла в себя — она не помнила, чтобы восстанавливала тело, и не чувствовала его. Она увидела перед собой огромный зал для военных советов, теперь совершенно пустой, и услышала шуршание метлы уборщицы. Янтарь хотела окликнуть ее, но не смогла произнести не звука. Почему это происходит с ней? Что вообще происходит?       Воспоминания о последнем дне бурной рекой заполоняли ее сознание: рукоятка ножа входит глубоко ей в грудь, Эвдиалит замахивается и кладет руку ей на плечо, кричит Индиголит… Уборщица, невзрачный серый самоцвет, в ужасе подпрыгнула, когда в пустом зале эхом пронеслось: «Вы что творите?! Не здесь! Не в казармах!», и, зыркнув по сторонам, быстро замела мусор в совок и бросилась прочь из зала.       Янтарь отчаянно хотелось, чтобы она осталась и вновь попробовала окликнуть ее, но по залу вновь разнесся высокий голос Индиголит: «Вы что творите?!..». Янтарь попыталась сдвинуться с места, но не смогла — она не чувствовала своего тела, хоть и пребывала в сознании, видела все и слышала. Так страшно ей не было еще никогда, и, будь у Янтарь глаз, она бы заплакала.       Спустя несколько мучительных минут уборщица вернулась, но не одна, а с солдатом: кварц огляделась и направилась прямо к Янтарь. Янтарь надеялась, что солдат скажет хоть что-нибудь, но она подошла вплотную к ней, удивленно осмотрела, несколько раз пропадая из поля зрения, а затем гулко постучала по чему-то сверху. Стук прозвучал так, будто Янтарь сидела в железном сейфе, и кто-то ломом несколько раз ударил по его верхушке. Наконец, кварц обернулась к уборщице и спросила:       — Заработало, говоришь?       Заработало? Что заработало? Это относилось к Янтарь? Пока она судорожно перебирала в голове возможные варианты, уборщица кивнула:       — Оно начало кричать. Спросило, что я делаю здесь, а потом еще сказало что-то про казармы. Мне жаль, что я потратила ваше время, но я очень испугалась…       — Угу, — кварц перебила ее, — первый раз подает признаки жизни, — и она наклонилась так, что Янтарь видела ее лицо и копну белесых волос прямо перед собой. — Эй! Слышишь меня?       Янтарь не могла ничего сказать, теперь ей было это понятно. Так почему же они слышали то, что говорила Индиголит? Уж не она ли показала это им? Она в ужасе представила, что эти самоцветы сейчас уйдут, и в пустом зале зазвучал голос уборщицы: «Я очень испугалась…». Кварц довольно крякнула и вновь похлопала по чему-то сверху, и Янтарь показалось, что на крышке сейфа, в котором она сидела, сейчас попрыгал кто-то очень тяжелый.       — Заработало, умница! Три недели это зеркало здесь стоит — Эвдиалит уже клалась выкинуть, если не будет подавать голоса.       Зеркало? Так она находилась в зеркале? В момент Янтарь все стало понятно: она видела, как работают предметы, в основе которых находится самоцвет, но она бы никогда… Ее накрыла волна ужаса, и Янтарь принялась отчаянно биться: что угодно, лишь бы не остаться так навсегда.       Она закричала, не узнавая собственного голоса, и самоцветы попятились: уборщица пискнула и бросилась прочь из зала, а кварц, ошеломленная и перепуганная, так и не сдвинулась с места, пока по высоким стенам зала разносился надсадный крик Агат: «Законно?! Это, по-вашему, законно?! Да это же омерзительно! Как вы смеете тратить время генерал-полковника на эту дрянь?!».       Кварц сделала шаг к ней и на секунду пропала из поля зрения, а потом взгляд шуршаще заполонила темнота — на зеркало набросили покрывало. Янтарь слышала, как стихают ее отдаляющиеся шаги. Она вновь осталась наедине с собой.

***

      Но, как ни странно, одинокой она себя не чувствовала — теперь, в зеркале, в приборе, который использовался специально для проекций прошлого, Янтарь могла свободно уходить в свои воспоминания.       Во время, свободное от собраний и допросов, Янтарь окуналась с головой в память минувших дней: она вновь и вновь переживала моменты, проведенные вместе со Шпинель, она раз за разом бродила по непролазным топям родной планеты, она заново рождалась из огромного хвойного дерева, она вновь открывала все свои три глаза — и каждый раз был первым. Янтарь путешествовала по своим воспоминаниям, будто возвращаясь в давно покинутые земли: все, казалось, было уже знакомо, но всякий раз открывалось что-то новое и неизведанное. Здесь, в своей голове, в своих воспоминаниях, на своей родной планете и со своим любимым самоцветом, Янтарь наконец-то обрела покой.       А жизнь вокруг нее крутилась с бешеной скоростью. Война все еще продолжалась, и на военных собраниях Янтарь, хотела она или нет, слушала новости: вот начались работы над новыми яслями, вот Кристальные Самоцветы взяли под контроль еще одну ячейку, вот госпожу Индиголит сместили с поста главы разведки, вот выяснилось, что ресурсов на создание нормальных новых солдат может и не хватить, вот сама Желтый Алмаз явилась на Землю, а вот оказалось, что почти четверть солдат, выращенных меньше, чем за пятьдесят лет, почему-то оказалась дефектными.       Спустя шестьдесят лет после смерти полковника Шпинель солдат ее Алмаза стали делить на Первых — аметистов, и Бет — бесцветных кварцев — яшм и сердоликов, а спустя сто тридцать среди самоцветов начало зарождаться неверие в то, что колонию вообще удастся отбить. Каково было удивление Янтарь, когда спустя много лет ее темницу вынесли из зала советов и доставили в главный канмеводчийский центр колонии: проект Конгломерат вновь был в силе.       Ей командовали: «Покажи первое искусственное слияние», и ей приходилось показывать, и это и было самым худшим в ее положении. Не иметь выбора было гнетуще страшно и обидно, но Янтарь напоминала себе, что выбора у нее не было бы в любом случае: даже имей она тело, ей так же сказали бы: «Сделай нам еще одно искусственное слияние», и она бы сделала.       В глубине души Янтарь понимала, что это далеко не так, но ей нужно было как-то переживать самые тяжелые моменты. После допросов она частенько замыкалась — уходила куда-нибудь подальше в глубины памяти — и не реагировала на команды по несколько дней. Обычно в таких случаях говорили, что барахлит механизм.       Но даже из зеркала Янтарь видела, что происходит вокруг, а вокруг все катилось в тартарары — становилось понятно, что подавить мятеж не удастся, и в один прекрасный день в камневодческом центре на базе Желтого Алмаза кто-то откопал из архивов отчет Янтарь о первом удачном искусственном слиянии. Слияние, что у нее получилось, на удивление заинтересовало хризолитов, и вскоре, после серии собственных экспериментов, они передали результаты Желтому Алмазу. Идея использовать такую технологию заинтересовала и правительницу, и, когда Янтарь узнала, что на основе осколков мятежников и ресурсов этой планеты планируется создать гигантское искусственное слияние, она даже не знала, какую эмоцию ей спроецировать — смех или слезы.       Не знала она, что и думать, когда через сто восемьдесят лет с заточения до нее дошли вести о смерти юной правительницы колонии. Розовый Алмаз, младшая из четырех сестер, была расколота у подножья своего паланкина Розой Кварц, и самоцветов Родного Мира охватила паника. В камневодческий отдел пришел приказ заканчивать работы над Конгломератом — или Кластером, как его называли по-простому — как можно быстрее.       День за днем Янтарь наблюдала, как кусок породы гигантских размеров обрастает все новыми и новыми осколками убитых мятежников, мерцая под светом ламп в ангаре с высоким потолком, будто огромная звезда. Хризолиты говорили, что на созревание и принятие формы у него уйдут тысячелетия, но это мало интересовало Желтого Алмаза — Янтарь мельком слышала, что она не требовала от камневодов быстрого результата: если, приняв форму, это слияние действительно разрушит ядро Земли, правительница готова ждать все эти тысячелетия.       Желтый Алмаз ненавидела эту планету, это было понятно, а вот Янтарь не могла разобраться, что чувствует к ней: это место свело и разлучило ее с полковником Шпинель, оно принесло ей столько счастья и причинило столько боли, что Янтарь и не знала, хочет ли полного его уничтожения. Что же, если это и произойдет, Янтарь всегда сможет туда вернуться — уж слишком много воспоминаний связывали ее с колонией Бета-3.

***

      Ночь, когда они с полковником Шпинель убежали с базы, раздела жизнь Жемчуг на «до» и «после». «До» состояло из базы Желтого Алмаза, из работы, из колонии Бета-3, из войны, из госпожи Янтарь и полковника Шинель — все это было знакомо ей, безопасно и до одури противно, а вот жизнь «после» разворачивалась прямо перед ее единственным глазом.       Жемчуг жалела, что не слушала, пока Нефрит говорила про эти порталы — она редко пользовалась ими и в Родном Мире, поэтому, когда на прямо на нее кинулся солдат, Жемчуг, до смерти перепуганная, вероятно, сделала что-то не так — куда бы не должен был перенести ее портал, ее выкинуло в другой чащобе. Вот Нефрит бросилась на аметист, что пыталась схватить Жемчуг, а вот она уже лежит на холодной грязной земле — перед глазами спрятанное за облаками темное небо, вокруг обступают деревья, прямо перед ней дымится основание сгоревшего портала.       Жемчуг ждала, что остальные телепортируют сюда же, но прошел час или два, а их все не было и не было. Решив, что те отбились от солдат — не могли не отбиться — и попали сразу на базу, про которую говорила Шпинель, Жемчуг оставила диск бракованного портала и пошла искать их самостоятельно. Она провела в лесу несколько мучительных дней и ночей, пока не наткнулась на патруль Кристальных Самоцветов.       Ее доставили на оборонительный форт около центра связи и проводили в кабинет главы разведки: оказалось, именно Обсидиан помогала организовать их побег. Самоцветы были удивлены, что нашли Жемчуг — ни Шпинель, ни Нефрит в тот вечер не вернулись, и Жемчуг с горечью вспомнила двух солдат-кварцев, одна из которых так хотела схватить ее и не дать ей уйти.       Жемчуг не рассказывала, почему Шпинель в тот вечер задержалась, но и на скорбь у нее не было времени: прошло всего несколько недель с появления Жемчуг на базе, как она была атакована самоцветами Родного Мира. Когда стало понятно, что отстоять форт не удастся, самоцветы, собирая вещи и документы, бежали. Жемчуг помогала Обсидиан — глава разведки спасала свои папки с данными, уже удаленными из системы компьютеров: они представляли для Обсидиан огромную ценность, но, как Жемчуг уже уяснила на горьком опыте, жизнь самоцвета была ценнее.       Поэтому, когда генерал-лейтенант Эвдиалит, какая знакомая и такая пугающая в своем плаще, покрытом, подобно ее бледной коже, кроваво-красными пятнами, в попытке не дать Обсидиан уйти резанула ее по руке огромным боевым ножом, а потом и свалила наземь, Жемчуг, не задумываясь, швырнула в Эвдиалит первым, что попалось под руку — куском уже крошащегося бетона со стены, а потом схватила Обсидиан под руки и поволокла ее к диску портала. Обсидиан прохрипела: «Мои документы…», но папка была уже вне досягаемости — за спиной прущей на них с перекошенным от ярости лицом Эвдиалит.       Они телепортировали на соседнюю базу и Жемчуг оттащила Обсидиан с диска портала — сюда прибывали все новые и новые самоцветы. Жемчуг попыталась посадить ее у стены, и только тогда с ужасом заметила, что правая ее рука была отрезана по локоть, а собственные ладони Жемчуг были перепачканы в липкой скользкой крови. Жемчуг попыталась зажать рану, перемотав ее подолом собственной юбки, но Обсидиан лишь грустно покачала головой и проскрежетала: «Не надо, Жемчуг. Со мной все будет в порядке. Спасибо тебе». С этими словами она потеряла форму, и Жемчуг вновь осталась в одиночестве на две недели.       Однако, когда Обсидиан вернулась, что-то в жизни Жемчуг переменилось. Жемчуг знала, что были представители ее вида, что поднимали оружие наравне с кварцами, но сама оказалась непригодна для полевой работы — уж слишком ее пугала чужая агрессия, поэтому Обсидиан пригласила ее работать к себе секретарем. Она помогала Обсидиан вести счета, и они вдвоем дни напролет сидели и занимались переписью ресурсов. Порой ей даже казалось, что она вновь сидит в кабинете госпожи Янтарь, и не перепроверяет количество солдат-мятежников, а переписывает от руки очередной пергаментный свиток с описанием военных событий прошедшей недели.       Разница была в том, что теперь она могла сказать: «Обсидиан, можно я пойду подышу воздухом на полчасика?», и Обсидиан ей отвечала: «Конечно, только возвращайся к трем часам — мне с этой горой документов одной не справиться». Жемчуг тогда говорила по привычке: «Спасибо», а Обсидиан тихо смеялась: «За что? Я же отпустила тебя не в самовольную, — и, заметив недоумение на лице Жемчуг, добавляла серьезнее: — Жемчуг, тебе не нужно меня благодарить. Ты в своем праве».       Ей нравилась Обсидиан. Она чем-то напоминала полковника Шпинель, но между этими двумя была огромная пропасть: Шпинель впервые в жизни подарила Жемчуг что-то, похожее на внимание, а Обсидиан обращалась с ней как с равной.       Жемчуг так и не узнала, куда пропали Шпинель и Нефрит, как она и не знала, что сейчас происходит с госпожой Янтарь. С каждым днем ей становилось тяжелее и тяжелее думать о том, что, возможно, подожди они до следующего месяца, все обернулось бы по-другому. Она не знала, можно ли кому-то рассказать о том, что она сделала ради этого побега, и каждый раз, делая даже незначительную ошибку или говоря что-то невпопад, она слышала разочарованный и презрительный голос Шпинель: «Жемчуг…». Несмотря на то, что они были единственными, кого Жемчуг знала, она не скучала по ним, но мысль, что в случившемся скорее всего виновата она сама, день за днем выгрызала ее изнутри.       Годами она наблюдала, как Обсидиан беседует с желающими вступить в ряды Кристальных Самоцветов. Они рассказывали ей свои истории, и Жемчуг всегда поражалась реакции Обсидиан: она слушала их, слушала их и молчала, даже когда имела дело с убийцами, ворами, предателями — она не осуждала их, никого и ни разу, не повышала голоса и не задавала лишних вопросов. Она просто слушала. Это и было тем, в чем нуждалась Жемчуг.       Спустя сорок шесть лет после побега, Жемчуг впервые рассказала кому-то о событиях той ночи. Она рассказала о ласке и доброте полковника Шпинель, о ненависти к госпоже Янтарь и о тех долгих ночах, когда они, сливаясь, становились единым целым, а Жемчуг в это время стояла на страже их безопасности. Она рассказала о доносе, о перекошенном в гримасе боли лице Шпинель, о двух кварцах, выскочивших на поляну с оружием наперевес и о Нефрит, которая, замахиваясь стамеской, бросилась на одну из них, а потом растворилась в потоке света.       Когда Жемчуг закончила, по ее лицу катились слезы. Она страшилась поднять взгляд на Обсидиан, ожидая увидеть лишь презрение, которое так запомнилось ей на лице полковника Шпинель, но вместо этого увидела, что Обсидиан впервые за все это время сняла свои зеркальные очки. Жемчуг всегда представляла, что ее глаза будут похожи на темные пугающие провалы без зрачков, но глаза Обсидиан оказались обычными — раскосыми, серыми и почему-то влажными.       Тонкие руки обняли ее, и Жемчуг уткнулась в чужое плечо, пока Обсидиан, гладя ее по волосам, приговаривала: «Все в порядке, это уже прошло, ты ничего уже не можешь для них сделать. Главное, что ты здесь, а все, что прошло, уже не имеет значения…». Жемчуг не знала, как выразить признательность черному самоцвету, поэтому просто обняла ее в ответ.       С тех пор призраки Шпинель и Янтарь стали посещать Жемчуг гораздо реже. Лишь изредка, не понимая, из каких соображений, она доставала из самоцвета позолоченную заколку, доставшуюся ей от госпожи, или истершийся лист пергамента с портретом полковника — черты розового самоцвета уже начали таять в памяти — но потом сразу же убирала их обратно. У Жемчуг не было времени на скорбь — вокруг нее разворачивалась новая жизнь, а значит, нужно было отпускать старую.       За те счастливые две сотни лет, что Жемчуг провела на стороне Кристальных Самоцветов, она повидала больше, чем за всю свою прошлую жизнь: она знакомилась и общалась с другими самоцветами, она участвовала в огромных собраниях и имела там право голоса, она вела счета, она помогала другим самоцветам, она разговаривала с теми, кто хотел вступить в их ряды — она делала полезную работу во имя общего блага и во имя свободы. Она исследовала мир вокруг себя, и Обсидиан, спокойная и добрая Обсидиан во всем этом ей помогала. Поэтому, когда черный самоцвет, сделавшись фиолетовой от смущения, предложила ей потанцевать, Жемчуг с еле скрываемой улыбкой взяла протянутую ей тонкую ладонь.       В высоком ангаре, где расположилась огромная трибуна, шло настоящее торжество: под потолком были развешаны штандарты со звездами и шипастыми розами, по обе стороны от трибуны в бочках были разведены костры, и множество самоцветов расселись по высокому наскоро сколоченному деревянную амфитеатру. Вокруг стояли шум и гогот, раздавались радостные приветствия и то и дело звучал беспричинный счастливый смех — Кристальные Самоцветы выиграли войну.       — … И мы выстояли в этой битве! Мы отстояли нашу планету, сестры, и пусть те, кто в этом усомнится, скажет нам это в лицо! — слова Орегонской Яшмы зал встретил радостным воем. — Эти куски грязи бежали, поджав хвосты, потому что поняли: если кто-то имеет проблемы с Землей, он имеет проблемы с нами! — каждое слово тощего самоцвета сопровождалось одобрительными возгласами: «Да!», «Так их!», и она, войдя в раж, заорала: — МЫ — КРИСТАЛЬНЫЕ САМОЦВЕТЫ! МЫ СИЛЬНЫЕ! МЫ СМЕЛЫЕ! МЫ ДОСТОЙНЫ ЭТОЙ СВОБОДЫ! МЫ, АЛМАЗА МОЕГО ТАК, СДЕЛАЛИ ЭТО!!!       Зал взорвался воем и аплодисментами, и Жемчуг, опьяненная всеобщей радостью и возбуждением, вскинула кулак и заорала вместе со всеми: «Да!». Голова шла кругом от усталости и восторга — ей нравилось, что все вокруг наконец-то счастливы и что все в жизни наконец-то стало хорошо.       На Землю уже опустились сумерки, и помимо костров ангар освещали только тусклые прожекторы — амфитеатр не использовался очень давно и подготавливался для торжества на скорую руку. Конечно, на главной базе Кристальных Самоцветов размах был гораздо круче, но находилась она на другом конце континента, куда даже не было прямых порталов, поэтому самоцветами этой далекой ячейки было решено провести свое торжество. Но речь главы восстания, Розы Кварц, послушать было обязательно, и поэтому над трибуной повесили огромный монитор.       Аплодируя, Жемчуг обернулась на Обсидиан, но не увидела на ее лице и тени улыбки — за это время Жемчуг хорошо научилась понимать ее эмоции. Сейчас Обсидиан была напряжена и задумчива. Жемчуг чуть дотронулась до ее руки, и самоцвет обернулась, вздрогнув:       — Что-то не так?       Даже в страшном шуме она уловила тревожные нотки в голосе черного самоцвета и вкрадчиво спросила:       — Обсидиан, все в порядке? Ты выглядишь какой-то…       Та помедлила, и наконец изрекла:       — Я думаю, моя дорогая. Меня, если честно, тревожит такой исход. И, к тому же, если Орегон еще раз вот так закричит, у меня от ее воплей по камню пойдут трещины, — и она чуть улыбнулась.       — Но… Что не так? — Жемчуг недоуменно нахмурилась. — Мы ведь победили. Они ушли! Теперь все будет хорошо!       — В том-то и дело, что они ушли… это очень странно. Алмазы не могли просто взять и приказать им покинуть планету, чтобы оставить нас здесь в покое, — зал вновь взорвался радостными воплями, и Обсидиан поморщилась, — Жемчуг, ты простишь меня, если я сейчас отойду подышу воздухом?       — Я с тобой, — Жемчуг не любила оставаться в одиночку в людных местах, и поэтому тут же встала вслед за Обсидиан и взяла ее под руку.       — Нет-нет, — та покачала головой, — сейчас будет говорить Роза Кварц. Ты ведь хотела ее послушать?       — Ничего — я посмотрю потом запись. Мне ведь можно пойти с тобой?       Обсидиан кивнула:       — Конечно. Идем, иначе сейчас я потеряю форму.       Они выбрались со ступеней амфитеатра и выскользнули из ангара — все это время Жемчуг держала Обсидиан за руку. Она с наслаждением вдохнула прохладный ночной ветерок после прокуренного дымом воздуха. Ангар и база, как и старая база Родного Мира, расположились в скалистой местности — ячейка была другая, горы были другие, но удивительный вид на расстилающуюся внизу прерию так напоминал вид на бескрайнее хвойное море.       На тускло освещенном небе загорались первые звезды, и Жемчуг могла поклясться, что видит отсюда галактики Родного Мира. Они сели у обрыва скалы, и Обсидиан задумчиво произнесла:       — Знаешь, я не хочу портить всем веселье, но тут правда что-то не так. Я пыталась сказать Орегонской Яшме и Кружевному Агату, что самоцветы Родного Мира не могли сдаться и уйти просто так, но из этой троицы меня слушала только Висмут… — Жемчуг показалось, что из ангара доносилась какая-то странная приятная музыка, но она решила не слушать и внимательно посмотрела на Обсидиан. — Я не удивлюсь, если на Землю планируется ядерная атака, или что-то в этом роде. Совершенно не в характере Алмазов бросать все просто… Жемчуг, — она вдруг задохнулась и обернула на нее перекошенное от ужаса лицо, — ты слышишь это?..       Жемчуг подскочила и помогла Обсидиан подняться, а когда обернулась назад, поняла, почему небосклон был слабо освещен: за Западе вторым Солнцем занималась сине-желтая и ослепительно-белая заря. Музыка, что сначала показалась Жемчуг приятной, теперь пробирала ее до костей пугающе-скорбными переливами. По лицу покатились крупные горькие слезы, и Жемчуг лишь смогла выдавить: «Что это?!», прежде чем ее скрутило пополам от резкой тупой боли, проходящей от камня на затылке вниз по хребту.       Жемчуг рыдала и никак не могла унять слезы: боль и скорбь, вечная скорбь — вот что они заслужили. Это было их наказание, наказание за неповиновение, наказание за предательство, наказание за Алмаза. В последнюю секунду Жемчуг попыталась нашарить руку Обсидиан — она слышала ее надсадные хриплые рыдания прямо под ухом, но тело скрутило еще одной судорогой, и руки, чужие и неповоротливые, лишь скользнули по гладкому угольно-черному панцирю. Она подняла взгляд на них и закричала вне себя от ужаса, глядя, во что они превращаются.       Огромная птица расправила покрытые нежно-золотистым оперением крылья, взмывая вверх, и ее полный боли отчаянный крик прорезал тишину ночи.

***

      Янтарь не знала, к чему была такая спешка, но оборудование в камневодческом отделе было собрано меньше, чем за сутки, и ее темницу вместе с другими «полезными артефактами» переправили порталом в Родной Мир. Она плохо помнила, что происходило далее: несколько лет, а может, и десятилетий ее зеркало провело на складе, и Янтарь с горечью понимала, что так и не узнала, чем закончилась война. О ней вспомнили только спустя годы — зеркало-информатор, как ее называли, было преподнесено в качестве подарка за успешную работу госпоже Морганит — бериллу Розового Алмаза.       Поначалу Янтарь была рада такому повороту событий — несмотря на все, она знала, что жизнь вокруг нее продолжалась, и хотела хоть как-то за ней следить, но, спустя несколько лет, проведенные у Морганит, Янтарь начала скучать по тихому пыльному складу.       Бериллы всех цветов работали ревизорами и информаторами, занимали высокое положение в обществе и отличались скверным характером. Уж у кого, а у Морганит зеркало точно не стояло без дела: несколько раз на дню она дотошно сверялась с Янтарь, перепроверяя одну и ту же информацию о минувшей войне, а когда не могла сформулировать, что именно нужно показать, раздраженно ругалась на само зеркало. Спасибо, что не била — Янтарь убедилась, что на удары ее железный ящик реагирует слишком чувствительно.       Но жизнь у Морганит наконец-то дала Янтарь доступ к информации. За минувшее с войны тысячелетие Родной Мир кардинально изменился: добываемые в колониях ресурсы начали иссякать, и созданные после войны самоцветы, ограниченные в исходном материале, тоже отличались от своих старших сестер: хризолиты сложением становились похожи на жемчугов, бериллы — на рубинов, жемчуга утрачивали свойственные для их вида уникальные способности, а рубины — способности к элементарным наукам и устному счету.       На смену элегантных, основанных на манипуляциях энергией технологий приходила грубая механика и инженерия, а армия и солдаты занимали более привилегирерованное положение в обществе, чем самоцветы благородного происхождения. Даже просторный кабинет Морганит менялся, обрастая какими-то панелями и мониторами и становясь почти полностью механизированным, и только высокое овальное зеркало в углу оставалось неизменным.       Главным изменением в повседневной жизни Янтарь стало появление у госпожи Морганит личного жемчуга. Маленькая прислуга все время мельтешила перед глазами, стараясь как можно качественнее выслужиться перед новоявленной госпожой, и Янтарь это страшно раздражало. Она, кажется, уже начала забывать, почему на дух не переносила жемчугов, но именно эта почему-то бесила ее до одури. Бесили Янтарь и рубины на службе Морганит, что постоянно ошивались в ее доме в отсутствие госпожи, поэтому, когда одна из них подошла к зеркалу и, воровато оглядываясь, попросила показать какую-то яшму из Бета-Яслей, Янтарь ее проигнорировала.       Рубин попросила еще раз, складывая ручки в замочек, но Янтарь не знала, о какой именно яшме идет речь, да и показывать что-то рубину ей не особо-то и хотелось. В этот момент в поле зрения попала еще одна фигура — Жемчуг Морганит, оставшаяся дома во время очередного отъезда хозяйки. Лучше и быть не может. Янтарь приготовилась к допросу.       Жемчуг заложила руки за спину и наклонилась к Рубин, которая, завидев ее, тут же зачем-то отдала честь.       — Что ты делаешь здесь? — жеманно поинтересовалась Жемчуг. — Разве вы не закончили работы в комнате отдыха?       — Никак нет, ваше… — солдат чуть не назвала прислугу «ваше превосходительство». Это было даже забавно, и Янтарь решила понаблюдать за ними. — Никак нет, Жемчуг. По ошибке Рубин-4ND была сожжена проводка, мы не можем продолжать работы без нее. Наша надсмотрщица сказала, что, пока она не вернется со склада, у нас есть свободное время, но, клянусь, я ничего здесь не трогала!       — Это хорошо, — Жемчуг удовлетворенно кивнула, — госпоже не нравится, когда ее вещи используют не по назначению. Так что именно ты здесь делаешь? Ты хотела что-то посмотреть в зеркале?       Рубин замялась:       — Никак нет, Жемчуг, но я просто… — любопытство взяло верх над осторожностью, и Рубин призналась: — Я хотела посмотреть в зеркале кое-что, но оно, должно быть, не имеет такой информации, поэтому мне нечего здесь делать.       Рубин уже попыталась сбежать, но Жемчуг остановила ее и заявила с нескрываемой гордостью:       — Зеркало-информатор госпожи имеет любую доступную самоцветам информацию, маленький Рубин. Повтори, что ты хотела посмотреть, и оно все тебе покажет.       Та замялась, кинула на Жемчуг вопросительный взгляд — можно ли — и неуверенно повторила:       — Зеркало, покажи мне яшму из Бета-Яслей.       Янтарь была готова взвыть: из Бета-Яслей вышли десятки яшм разной степени дефектности, а эти куски грязи даже не удосужились сказать ее номер и ячейку. Янтарь вновь ничего им не ответила.       — Видите? — облегченно поинтересовалась Рубин. — Оно молчит, как в прошлый раз.       — Не может быть такого, — уверенно заявила Жемчуг. — Эта твоя яшма — она участвовала в войне? Ведь, если «да», зеркало тем более должно ее знать.       Рубин оживилась:       — Наверное, участвовала — меня тогда еще не было. Про нее 4ND все говорит, и вот, я решила посмотреть сама, а ваше зеркало…       — Барахлит, — закончила за нее Жемчуг и обратилась к Янтарь: — Зеркало, ты можешь показать яшму из Бета-Яслей? — и, получив отрицательный ответ, вновь попросила: — Тогда покажи Рубин что-нибудь из времен войны вместо яшмы.       Если бы Янтарь могла, она бы застонала. Что она должна была им показать: кровопролитные сражения, скучные собрания или что-нибудь из своей неблагодарной работы, которой она занималась на Земле? Спустя почти три тысячелетия Восстание для самоцветов второй, послевоенной эры стало не больше, чем страшной, но жутко интересной легендой, о которой пережившие этот ад почему-то не хотят говорить. А эти малолетние идиоты, в жизни ничего и не видавшие, стремились к ней, рассказывали о ней чудные истории и благоговейно трепетали перед теми, кто вернулся с войны живым.       С течением времени война в колонии Бета-3, первая и единственная в истории самоцветов, начала стираться из памяти юных поколений, становясь не больше, чем мифической точкой отсчета новой эры. Это не вызвало у Янтарь очередной вспышки раздражения, лишь кольнуло что-то живое, что еще осталось в ее душе. Ей было жаль этих самоцветов, и она злилась на них одновременно, и все, чего ей хотелось — так это чтобы они ушли.       Жемчуг отпрянула в ужасе, а Рубин лишь открыла от изумления рот, когда увидела, как огромное четырехрукое слияние в одиночку раскидывает солдат, как грязь, своим огромным молотом. Откуда-то из давки на поле боя раздался вопль: «Девчонки, девайте сюда, я одна не справлюсь!», и слияние, зло и радостно захохотав: «Кажется, кому-то нужна помощь малышки Сардоникс?», скакануло на десяток метров, если не больше, чтобы очередным взмахом молота уничтожить физическую форму нескольких кварцев.       Маленькие самоцветы смотрели за этим действом, не моргая, а затем Жемчуг вдруг замотала головой и пролепетала:       — Нет, зеркало, выключи это! Это же ужасно… Я не говорила о чем-то подобном!       Янтарь покорно прекратила воспроизведение, и та облегченно выдохнула, а вот Рубин так и не сдвинулась с места, пялясь в потухшую зеркальную гладь глазами-блюдцами. Жемчуг пробормотала что-то про сбои в работе и извинилась, и тогда Рубин удивленно перевела на нее взгляд и вдруг выпалила:       — Этот гигантский самоцвет с молотом — ты заметила, что она была очень похожа на тебя?       Пришла очередь Жемчуг уставиться на нее, и она повторила:       — Я хотела сказать… у нее был такой же нос, и такие же руки и ноги, и камень во лбу, и, то есть… она была очень похожа на жемчуга, вот.       — Да, была… — задумчиво ответила та, — я как-то слышала от госпожи, что огромные самоцветы, которых сложно классифицировать — это слияния самоцветов разных видов. Информация о них — это лишь пережиток войны, не более, но, знаешь… — неуверенность стряхнула с Жемчуг всю ее чопорность и жеманность, и наконец она проговорила: — Если честно, я всегда представляла слияния чем-то вроде кварцев и других солдат — топазов или рубинов, как ты, но я не думала, что они бывают похожи на жемчугов. Зеркало, — она вновь обратилась к Янтарь, — покажи, из кого состоит это слияние.       Янтарь показала им па, которое спешно исполнили посреди поля боя Жемчуг Розы и еще одно слияние. Рубин завороженно пробормотала: «И правда, жемчуг», а потом ткнула в розовое слияние и спросила, кто это. У Янтарь не было достаточно информации о Сапфире-предателе, бежавшей со своим рубином с Небесной Арены, поэтому она просто отразила в зеркале Рубин и показала ей первого пришедшего на ум сапфира. Лицо маленького самоцвета вытянулось в изумлении, и она вновь спросила, тыча в экран:       — В-в смысле, то есть, жемчуг, рубин и сапфир — это будет вот это?       Не зная, как выразить свои эмоции, она принялась бурно жестикулировать, и Жемчуг, наблюдая за ней, позволила себе фыркнуть со смеху. Она села на пол, подогнув под себя ноги и оказавшись с Рубин на одном уровне, и попросила:       — Зеркало, расскажи еще что-нибудь интересное!       И Янтарь рассказала. Раз или два в неделю, порой поодиночке, но чаще — вдвоем, они приходили послушать Янтарь, и она показывала им свои воспоминания: сцены минувшей войны, другие слияния, кровавые битвы, то, каким мир до начала Восстания, и как он менялся после него. Жемчуг, более умная и логичная в этой паре, вывела, что самоцвет был помещен в зеркало при жизни, раз имел столько воспоминаний, и что это наверняка было карой за какую-то провинность, раз случилось во время войны. Тогда Янтарь представилась им и показала те немногие воспоминания, что остались у нее прежней жизни, от Гиацинт и от полковника Шпинель, а маленькие самоцветы завороженно слушали то, что она говорила сквозь толщу зеркального стекла.       Это и были те нерассказанные истории, что Янтарь предстояло открыть Родному Миру: истории о любви и предательстве, истории о жестокости и милосердии, истории о мире и войне, истории стертых с межгалактических карт планет и мерзких взору слияний. А между тем, другая, совершенно новая история творилась у нее на глазах: она, безмолвный свидетель, безродный историк и молчаливое зеркало, видела, как познакомились эти маленькие самоцветы и как день за днем у нее на глазах они менялись, познавали мир вокруг себя и, как она надеялась, учились на чужих ошибках. Янтарь уже не помнила, почему, но порой на месте Рубин и Жемчуг она видела каких-то других самоцветов — двух солдат — нежно-голубого и фиолетового, за которых у нее точно так же болело сердце.       Янтарь видела почти все из их жизни, точно так же, как и видела их неумелый первый танец и все другие короткие появления в пустующем кабинете другого, совершенно нового самоцвета, которая однажды наклонилась к зеркалу — в полный рост она не помещалась — и, улыбнувшись, проговорила: «Спасибо! Правда, Янтарь, если бы не ты… я бы никогда так узнала, что это — быть собой!». И Янтарь, впервые за множество столетий, улыбнулась.       Однако, когда Рубин вдруг перестала появляться в поле зрения, а вслед за ней пропала и Жемчуг, Янтарь хотелось рвать на себе волосы. Новая Жемчуг, появившаяся в доме Морганит, подтвердила самые страшные ее догадки, и именно тогда Янтарь и поняла: вот он, конец. Она не могла думать об этом, как и не могла отрицать, — своими рассказами и картинками она столетиями рыла этим им могилу, в которую свалился уже один самоцвет.       Янтарь не могла этого вынести — гибель этих маленьких самоцветов, к которой непосредственно она приложила руку, всковырнула в ее памяти, будто незаживающую язву, и беззлобное слияние Авантюрин, и огромный кусок породы, обрастающий все новыми и новыми осколками, и такую дорогую ей полковника Шпинель. Янтарь больше не могла вынести этой боли, и вскоре после исчезновения из дома госпожи Морганит ее Жемчуга и рабочей Рубин, высокое овальное зеркало в кабинете начало работать со сбоями, а потом и вообще затухло. Новая Жемчуг Морганит набросила на него темное полотно, будто саван.

***

      Из спокойного, мерного и теплого, будто парное молоко, сна ее вывела какая-то возня, и потом и голоса в комнате. Звуки доносились до Янтарь как сквозь толщу воды — она давно перестала реагировать на происходящее. Пусть эти самоцветы берут то, что им надо, и уходят. Пусть оставят ее в покое.       Вместо этого кто-то подошел к ней вплотную и сбросил темное покрывало с ее темницы. Янтарь поморщилась и прикрыла глаз, когда в него ударил яркий свет, заслоняемый только какой-то тощей фигурой. Фигура обернулась и спросила:       — Вот ваше зеркало! Оно, надеюсь?       «Зеркало» — они пришли за ней. И что им от нее нужно? Пусть они оставят ее в покое, пусть оставят ее в покое, пусть оставят ее…       — Оно! Спасибо, Ларс! — до боли знакомый голос резанул по ушам, и Янтарь в ужасе помотала головой — она сходит с ума. Это она, это их слияние, а Янтарь точно теряет рассудок. Будь у нее глаз, она бы заплакала, а будь уши — зажала бы их, но ничего этого у нее не было, и ей пришлось слушать этот режущий по больному своими счастливыми нотками голос. — Янтарь, это я, Родонит! Помните нас? Мы пришли за вами! Это очень рискованно и опасно, но мы уходим на Землю и не можем вас здесь оставить. Янтарь? Вы слышите меня?       Разделенное слияние бежит на умершую планету. Янтарь хотела, чтобы это все просто закончилось, но в душе вспыхнул огонек слепой надежды, и она недоверчиво повторила ее реплику:       — «Родонит!»       — Да! — откликнулась та изумленно. — Это я! Мы пришли за вами! — она повернула зеркало, гулко положив руку на его верхушку, и поле зрения Янтарь сдвинулось в сторону. — Сейчас, пара секунд, я вас вытащу! Ларс, пожалуйста, постой на страже!..       Все притупившиеся чувства Янтарь сконцентрировались на камне под ладонью Родонит, и она взмолилась, чтобы происходящее не оказалось очередным ее бредовым сном. Одной мощной рукой слияние уперлось в раму зеркала, а другой с силой потянула на себя камень на его обратной стороне, и спустя секунду и мощный рывок стекло в зеркале вдруг треснуло, а Родонит отшатнулась, сжимая в руке неограненный желтый камень.       А в следующую секунду чувства и ощущения, такие неописуемо яркие и громкие, переполнили Янтарь с головой. Она чувствовала под ногами твердый пол, она чувствовала свои ноги, руки и все свое тело, восстановленное во вспышке света, она слышала шум улицы за окнами кабинета Морганит, в котором провела последние пять тысячелетий, и видела перед собой самоцвета, к появлению которой приложила руку и которую похоронила почти тысячелетие назад.       Тощая фигура, в которой Янтарь и не сразу опознала органическую форму жизни, недовольно поинтересовалась:       — Вы долго там еще? Я не могу столько держать портал, и если твоя Морганит должна тут появиться с минуты на… — она осеклась на полуслове, изумленно пялясь на Янтарь, и та перевела взгляд на Родонит, которая протянула ей руки и неуверенно спросила:       — Вы ведь помните нас?       Горло сжалось и пересохло, и Янтарь, тяжело дыша, проскрежетала, не узнавая собственного голоса:       — Р-родонит?.. Тебя т-так зовут — Родонит?       — Да, — та радостно улыбнулась и, смахнув слезу, приблизилась и взяла руки Янтарь в свои, — Янтарь, идемте, у нас мало времени! Помните, вы рассказывали про Землю — так послушайте, она не мертва! Мы пойдем туда с Ларсом-человеком, и мы все будем в безопасности...       — В безопасности, — повторила Янтарь, пока они шли к странному вертикальному порталу посреди комнаты, в проеме которого стояла эта тощая органическая фигура, — я д-думала, что вас, Рубин и Жемчуг, убили…       — Нет-нет, мы сбежали, — покачала головой Родонит, переступая через край светящегося портала, — это было очень необдуманно и рискованно, но мы бежали и скрылись в яслях в центре планеты, а там встретили Флюорит и Рутилов, других бесцветных самоцветов. Знаете, мне нужно столько вам рассказать…       Сжимая широкую ладонь Родонит, Янтарь последний раз обернулась на кабинет Морганит и на треснувшее зеркало, лишенное своей главной ценности. Впереди был сияющий нежно-сиреневыми и розоватыми переливами портал, в конце которого виднелся борт межгалактического корабля. Янтарь выдохнула, покрепче сжала чужую ладонь и сделала шаг вперед. Она все еще была жива.