Нерассказанные истории

      Янтарь все чаще замечала, как порой бывает плохо полковнику Шпинель, и отчаянно пыталась выяснить, из-за чего, и сегодня, в разгар душного солнечного лета, она пожалела, что вообще узнала эту причину.       Как бы Шпинель не откладывала этот разговор, до предполагаемого побега оставалась неделя, а значит, ей нужно было собрать все свое мужество и поговорить с Янтарь. Конечно, она чувствовала себя виноватой — а кто бы на ее месте не чувствовал — ведь она уже распорядилась жизнью близкого ей самоцвета, и Янтарь имела право знать, что спустя неделю ее жизнь кардинально изменится — если не оборвется в случае провала.       — …Тогда ты встретишься с Нефрит, и она проследит, чтобы все добрались до базы карманными порталами. Жемчуг пойдет с тобой, а я уйду следом, чтобы не тянуть время.       — Но… Как? Как она это провернет? Базу ограждает внешнее укрепление — как она за него проникнет? И как… Звезды! Шпинель, умоляю, зачем ты на это согласилась? Зачем нам это?! — злая и растерянная, Янтарь ходила по поляне взад-вперед, то и дело отбрасывая босыми ногами жухлые прошлогодние листья. — Мы бы… До того, как ты… — Шпинель терпеливо ждала, пока та выскажет все претензии. — Мы были в безопасности! Мы сливались год, и нас ни разу не засекли, и мы были бы в безопасности и дальше! Шпинель, умоляю тебя, еще не поздно отказаться… Да это же безумие! Какие Кристальные Самоцветы, какое дезертирство? Ты сражалась против них двести лет!       — Да, сражалась! Я не отрицаю этого, а вот ты отказываешь даже думать о том, в какой мы опасности, пока находимся на стороне Родного Мира, — Шпинель чувствовала, что у нее нет сил даже спорить с Янтарь. Она устала, слишком устала. — Янтарь, то, что с нами пока ничего не случилось, вовсе не значит, что мы неприкасаемы. Когда мы сбежим, мы сможем быть вместе в безопасности. Мы даже сможем быть Гиацинт все время — на их стороне много слияний, и нас примут. Мы будем там в безопасности — просто подумай об этом.       — Но мы и здесь в безопасности, — упрямо повторила Янтарь и всхлипнула: — Почему ты не поговорила со мной, когда начала вести дела с этой Нефрит? Почему ты говоришь мне о том, что я должна оставить всю свою работу и все, что у меня есть, всего за неделю до этого?       У Шпинель сжалось сердце. Что она должна была ответить: «Я не говорила тебе, потому что я бесхребетная и не нашла в себе сил?» или «Потому что хотела защитить от того, с чем тебе в любом случае придется столкнуться?». Шпинель потерла переносицу. Она никогда не плакала, но, скорее всего, сейчас ей хотелось именно этого. Ей хотелось сказать что-нибудь, извиниться перед Янтарь или приободрить ее, но несказанные слова застряли в горле, и она молча смотрела, как Янтарь рукавом рубашки вытирает проступившие злые слезы.       Та подняла на нее взгляд и спросила:       — И что, отказаться от этого никак нельзя? Нам обязательно уходить?       — Так нужно, — голос Шпинель предательски дрогнул, — Только так мы будем вместе. Мы даже не будем за них сражаться, мы просто уйдем и будем вместе, мы просто… просто…       Она почувствовала, как Янтарь с силой сжала ее и уткнулась мокрым от слез лицом куда-то в грудь — она была ниже Шпинель почти в две головы. Шпинель судорожно вздохнула и прижала к себе Янтарь, и потом мир вокруг вдруг поплыл. Перед глазами, как электрический разряд, промелькнула вспышка света, все ее существо переполнилось чувством эйфории и странной, чуть заметной, но глубокой, будто черная прорубь, тоски, а потом все вновь стихло: она удивленно огляделась и поняла, что все деревья с их хвойными лапищами были на месте, а купол звездного неба — все так же над головой, но что-то определенно изменилось. Она вновь была здесь.       Обычно Гиацинт не уходила далеко: деревья на поляне, хоть и доходили ей почти до макушки, надежно защищали ее, а сама поляна, как Нефрит рассказывала Шпинель, не попадала ни под одни камеры видеонаблюдения. В эти редкие минуты ей хотелось сделать что-нибудь — убежать, поговорить с кем-нибудь, вступить в битву, хоть как-то заявить о своем существовании — но она прекрасно понимала, что не может позволить себе ничего этого.       Но теперь, она вспоминала разговор Шпинель и Янтарь, и в ее душе теплился огонек надежды — когда они сбегут, они будут вместе и на свободе, а значит, у нее тоже все будет: и битвы, и другие самоцветы. Когда они будут свободны, она сможет быть ими и самой собой одновременно, она сможет жить, а не хвататься за жизнь, будто утопающая. Она улыбнулась этим мыслям — у них все еще будет. У нее все только впереди.       Гиацинт подняла взгляд на звезды. Почти год назад она впервые открыла здесь глаза, и за это время она хорошо успела изучить этот кусочек ночного неба. Вот в хитросплетениях созвездий она видит яркую точку — база Желтого Алмаза, а неприметный огонек около Глаза Сапфира — звезда, что раньше дарила жизнь погибшей планете Янтарь. Созвездия Кварца и Рубина, большое и маленькое, освещали путь всем солдатам на этой войне, пять огоньков Корабля складывались в звезду мятежников, а Шлейф Алмаза серебряной рекой пересекал небосвод от края до края. Говорили, будто Великий Алмаз оставила его там с самого Сотворения, чтобы оберегать своих подданных ото всех невзгод, где бы они ни были.       Глядя на далекий космос, Гиацинт всегда чувствовала необъяснимую тоску. Права была госпожа Янтарь, когда говорила, что все частицы их камней происходят оттуда и, наверное, после смерти туда и вернутся с пеплом пламени, в котором будут похоронены их осколки. А может быть, тоскливо ей становилось от мысли, что многие из звезд, на которые она смотрит, уже мертвы. Они находятся так далеко, что и не сразу становится понятно, что все, что от них остается — это пустой свет, стремящийся из ниоткуда в никуда, чтобы рассеяться в черноте безграничного космоса.       Гиацинт в последний раз подняла взгляд на звезды — как они были красивы в ту ночь — а затем, во вспышке света, подобно умирающим небесным светилам, она разделилась, чтобы исчезнуть навсегда.       Все неделю госпожа Янтарь была как на иголках: как бы ей не нравилось быть Гиацинт и как бы она не любила своего полковника, ей совершенно не хотелось оставить все, что она имела. Шпинель уверяла, что на стороне Кристальных Самоцветов изучать слияния будет гораздо проще, но Янтарь проделала слишком большую работу здесь, чтобы бросить все просто так.       Ей нравилось вести дела с активной госпожой Индиголит и изучать слияния чуть ли не в лабораторных условиях, и, к тому же, теперь дела наваливались в огромных объемах: камневоды Желтого Алмаза оценили их работу, а значит, уровень нужно было держать — им присылали все новых и новых дефектных самоцветов, а те слияния, что уже существовали, требовали постоянного контроля. К тому же, ее все больше стала волновать Синий Авантюрин — в последнее время она почему-то стала чаще плакать без причины. И как Янтарь могла все это оставить?       В душе она надеялась, что планы Шпинель в последний момент сорвутся — да хоть бы на поляну с этой Нефрит упал астероид — и они останутся на базе, снова в покое и снова вместе. Но, конечно, если ничего не изменится, она пойдет за своим полковником — у них у всех слишком часто нет выбора.

***

      Огромное слияние сшибло камневода с ног и обрушило на него свой огромный молот. Физическая форма хризолита исчезла с громким хлопком, а Синий Авантюрин, заливаясь слезами, отступила к стене казармы и, с криком: «Не трогайте меня!», вновь замахнулась кувалдой для удара. Янтарь, обливаясь холодным потом, прижалась спиной к стене солдатской ячейки и выглянула из своего убежища, только чтобы крикнуть подбежавшим кварцам: «Не ходите сюда! Не видите разве?!», и вновь спрятаться обратно.       Будь проклята эта Авантюрин, будь проклята уже потерявшая форму Индиголит, будьте прокляты камневоды — ну почему все должно было пойти наперекосяк именно в последний день?       Будь Янтарь здесь с самого начала, она не допустила бы камневодов до экспериментов с Авантюрин, но вечером Янтарь собирала свои последние работы, не желая оставлять ничего на базе. Как она поняла из сбивчивого рассказа перепуганной до смерти хризолита, из камневодческого центра пришел приказ посмотреть, как самоцветы, образующие экспериментальные слияния, реагируют на разделение. Янтарь не было здесь, иначе она никогда не дала бы на этот эксперимент Авантюрин, но здесь была Индиголит, уверенная, что, раз Авантюрин преуспевала лучше всех остальных в поддержании формы, она должна была быть хороша и в разделении.       Состояние Авантюрин — слияния половинки Голубого Топаза и коротышки-Аметист — давно волновало историка, и эта попытка разделения стала для тихого, беззлобного самоцвета точкой разлома. До двенадцати оставалось полчаса, и хотя Янтарь понимала, что скоро ей нужно будет бежать, она не могла оставить Авантюрин на растерзание Индиголит и камневодов.       Убедившись, что в казарме остались только они вдвоем — все самоцветы, что еще не потеряли форму, бежали — Янтарь с опаской выглянула из-за стены, огораживающей ячейку, чтобы увидеть Авантюрин согнувшейся на полу — одной парой рук она закрывала некрасивое лицо, мокрое от слез, а ее широкую грудь сотрясали рыдания. Янтарь заметила, что та уже испарила свою кувалду, и, двигаясь осторожно, готовая в любой момент броситься бежать, она севшим голосом окликнула:       — Авантюрин, это я. Прошу, послушай… Могу с тобой поговорить?

***

      Ночь была холодная и пасмурная, и гроза, собиравшаяся уже несколько дней, обещала принести облегчение. За единственным окном под самым потолком в маленьком, слабо освещенном кабинете Янтарь, расположенном на нижнем ярусе невысокого здания базы, завывал промозглый ветер.       Жемчуг смотрела в окно, взобравшись на стол с ногами — по-другому она не доставала. За двойным стеклом она видела бескрайнее темное море хвойного леса, резко обрывающееся там, где деревья уже успели вырубить. За этим небольшим клочком еще нетронутой природы начинался спуск с гор, а рядом с ним чернела еще одна полоса голой земли — там была внешняя охранная стена, на блокпост которой Жемчуг иногда посылали, а за ними, далеко за этой стеной, начиналась свобода.       Она вздрогнула, когда звонок в дверь вывел ее из полусна-полумечтаний. Жемчуг вскочила, в два шага пересекла кабинет и открыла дверь долгожданному гостю, приложив на панель ладонь. Время уже подходило к двенадцати, но Шпинель, вместо того, чтобы сказать Жемчуг: «Идем, время пришло», шагнула вперед — как она была близко — затворила за собой дверь, сглотнула и заявила:       — У госпожи Янтарь проблемы на службе. Сегодня мы никуда не уходим.       Жемчуг показалось, будто ее окатили холодной водой, и, не узнавая собственного голоса, она ошарашенно выдавила:       — К-как, не уходим? Но Нефрит…       — Ничего страшного, — сухо оборвала ее Шпинель. Она выглядела какой-то замученной: аккуратно уложенные волосы растрепались, синяки под глазами в тусклом свете казались темными провалами. — Следующий месяц. Мы не можем оставить Янтарь. Мы провернем все в следующем месяце.       — Но вы обещали, что мы сбежим сегодня… Госпожа говорила, что она не хочет покидать Родной Мир, — все разворачивалось так, как Жемчуг и представляла. Госпожа говорила, что считает план побега безумным, и, конечно, отказалась от него, — она говорила, что не хочет этого делать… Почему тогда мы с вами?..       Шпинель скрестила руки на груди и строго отрезала:       — Потому что мы не оставим здесь Янтарь.       — Она сама не хотела идти. Почему из-за нее мы должны оставаться здесь? — Жемчуг казалось, что ее потряхивает от тупой злости. Почему из-за Янтарь все их планы рушатся? Почему Шпинель не может этого понять?       Полковник, удивленная и встревоженная, обернулась на нее, и Жемчуг почувствовала, как краснеет от собственной храбрости и от этого проницательного взгляда раскосых вишневых глаз.       — Мы остаемся из-за Янтарь, потому что она — одна из причин, почему я все это затеяла. И, Жемчуг, ты не должна волноваться из-за этого. У нас все получится — не в этот раз, так в следующий.       Полковник подошла к окну, окинула взглядом грязно-серое предгрозовое небо, а затем развернулась и направилась к выходу. Перед тем, как покинуть кабинет, она обернулась на Жемчуг, натянуто приободряющее улыбнулась и потрепала ее по голове, отчего Жемчуг будто растаяла, как чернила в жару.       Дверь за Шпинель бесшумно опустилась, и Жемчуг вернулась к столу и села в кресло, разомлевшая от прикосновения полковника, но все еще злая на госпожу. Когда Жемчуг нервничала, она обычно занималась работой: почерк у нее был точно такой же, как и у Янтарь, и она часто занималась за госпожу переписью старых свитков. Сейчас вся работа был сделана, и на пустом столе тонкой стопкой лежал пергамент — Янтарь не признавала компьютеров и клавиатур — и стояла полупустая чернильница. Чтобы занять себя, Жемчуг взяла перо и принялась вырисовывать на чистом листе портрет Шпинель.       И как только полковник не понимает, что все их проблемы вызывает именно Янтарь? Она подвергала Шпинель опасности прилюдным заигрыванием, она расстраивала ее своим увлечением слияниями, а теперь она эгоистично соврала их планы, подготовляемые много месяцев. Но Шпинель будто не видела этого и пеклась о госпоже, потакая всем ее капризам. Жемчуг жалела полковника из-за этого. Не будь Шпинель так одержима госпожой, глупой и самовлюбленной, она бы поняла, кто ей действительно нужен.       С появлением Шпинель жизнь Жемчуг переменилась: полковник была единственной, кто общался с ней помимо госпожи. Шпинель, такая высокая, серьезная и страшная, годами и десятилетиями здоровалась с ней, обращалась к ней по имени, говорила ей: «пожалуйста» и «спасибо», а иногда и дарила Жемчуг сдержанную ласковую улыбку. Жемчуг берегла эти воспоминания, как маленькие сокровища, что хранила в своем самоцвете, — вроде позолоченной заколки, что досталась ей от госпожи. Оно и понятно: воспоминания о ласке Шпинель Жемчуг могла пересчитать по пальцам. Все улыбки полковник оставляла для госпожи Янтарь.       А Янтарь вела себя глупо и неуважительно по отношению к Шпинель, и это злило Жемчуг, но еще больше ее злило, что полковник, шутя, прощала госпоже все это. Будь Жемчуг на месте госпожи, она бы точно ценила Шпинель. Госпожа была не тем, кто нужен был полковнику, Жемчуг могла сказать это с уверенностью.       Даже их слияние, у которого во лбу был камень Шпинель, из-за Янтарь выглядело чудовищно. Гиацинт — так она представилась — была одним из тех ужасающих слияний, что с таким интересом изучала госпожа. В ней не было той строгой, утонченной красоты Шпинель, и в каждом ее движении, в каждой черте — в трех круглых, как плошки, глазах, в четырех длинных полных руках, в крутых бедрах и длинных встрепанных волосах — Жемчуг видела лишь госпожу, такую ненавидимую госпожу Янтарь.       В ту ночь Жемчуг, как обычно, стояла на стороже, стараясь не думать про Шпинель и госпожу, когда из темноты чащи, куда они ушли, ее позвал голос, низкий и незнакомый. Жемчуг подумала, что, обнаружь ее кто-то из лагеря, звали бы точно не из леса, поэтому, повинуясь приказу, пошла.       Голос продолжал периодически звать ее, направляя, пока она пробиралась сквозь бурелом, и, увидев, кому он принадлежал, Жемчуг обомлела: перед ней, опустившись на одно колено, стояло огромное существо, облаченное в свободную рубаху, штаны, подпоясанные широким кушаком, высокие сапоги и сюртук того же покроя, что и мундир Шпинель. Самоцвет протянула ей раскрытую ладонь, и Жемчуг, от ужаса боясь ослушаться, ступила на нее, а затем слияние медленно подняло ее на уровень своих глаз и улыбнулось:       — Здравствуй, Жемчуг. Они не хотели бы, наверное, чтобы мы виделись. То есть, Шпинель не хотела бы, — самоцвет фыркнула, жмуря все три глаза, и покачала головой, — и Янтарь тоже. Но… Я здесь уже полгода, а мы так не разу и не встречались. Гиацинт, я так думаю. Я правда рада увидеть какого-то самоцвета, то есть, тебя, — и она снова тихо рассмеялась.       Жемчуг, ошеломленная и испуганная, пролепетала:       — Я Жемчуг. Я тоже рада вас видеть, — на что Гиацинт вновь улыбнулась.       Даже в темноте Жемчуг увидела, что два нормальных ее глаза и третий, что находился ниже, почти на переносице, были разного цвета: вишневый слева и золотисто-желтый справа посередине сливались в оранжевый, почти того же цвета, что и камень во лбу. Жемчуг видела их, как сегодня, — в этих глазах и камне над ними, образующими ромб, она узнавала лишь герб Великой Власти Алмазов, которые красовались повсюду и только подтверждали принадлежность самоцветов к Родному Миру. Будь со Шпинель Жемчуг, их слияние выглядело бы по-другому. Не будь здесь госпожи Янтарь, все было бы по-другому.       Жемчуг дотронулась пальцем до чернил, чтобы проверить, не размажутся ли они, а затем скатала рисунок и поместила его к себе в самоцвет. Если, когда они сбегут, им с полковником придется работать поодиночке, Жемчуг подарит ей этот рисунок и скажет: «Полковник Шпинель, не забывайте меня, пожалуйста, а я вас буду ждать». Та, конечно же, примет подарок, улыбнется ей и пообещает вернуться. Но, побег еще предстояло провернуть, а Жемчуг не хотела ждать еще целый месяц. Она взяла из стопки чистый лист пергамента и обмакнула перо в чернильницу. Полковник сказала, что Жемчуг не стоит об этом волноваться. Но, она же говорила, что свою судьбу нужно строить самостоятельно, и Жемчуг была готова сделать это.       На часах было без десяти двенадцать, когда в казарму, где Синий Авантюрин своей кувалдой лишила формы пятерых солдат и двух камневодов, явилась генерал-лейтенант Эвдиалит в сопровождении двух кварцев. При виде их у Янтарь упало сердце: ей удалось уговорить Авантюрин разделиться, чтобы избежать бо́льших проблем, но это, похоже, не значило, что неповиновение останется безнаказанным.       Она поднялась и двинулась им навстречу, преграждая путь к сидящим на полу Топаз и Аметист, которую та прижимала к себе, обнимая одной рукой. Настроение у Янтарь было паршивым — назначенный на сегодня побег, похоже, не удастся, о чем она и сказала Шпинель, забежавшей узнать, справится ли Янтарь сама с взбунтовавшимся слиянием, но это почему-то не приносило облегчения — а общение с Эвдиалит уж точно не скрасило бы его.       Кварцы остановились, ожидая приказа, Янтарь тоже остановилась, ожидая, пока Эвдиалит заговорит первой, но та молчала, выдерживая театральную паузу. Наконец, она криво усмехнулась:       — Ну что, ваше превосходительство, допрыгались?       Янтарь раздраженно поморщилась — она успокоила этих самоцветов, чего не смогли сделать ни камневоды, ни солдаты, и, если к ней будут предъявлять после этого претензии, она такого не потерпит.       — Ваши камневоды просто тупые куски грязи, а солдаты — того хуже. Не смейте даже трогать этих самоцветов после того, как ваши кварцы их чуть не убили!       — При чем тут эти самоцветы? — Эвдиалит снова улыбнулась, насмешливо и даже как-то сочувственно, будто общалась с новорожденным рубином. — Мы тут, вообще-то, за вами, — заметив на лице Янтарь недоумение, она оскалилась еще шире, — ваше чистосердечное признание вышло очень душевным: «Шпионила на мятежников целый год, не могу вынести мук совести, прошу судить меня по всей строгости». Идемте, Янтарь, не волнуйтесь за своих зверушек. После того, что сделают с вами, их участь покажется вам сказкой.

***

      А тем временем, Жемчуг уже добежала до крохотной ячейки-комнатушки Шпинель. Отправив сложенный вчетверо листок в юридический отдел, она тут же устремилась к полковнику. Жемчуг сделала крюк, чтобы уйти из отдела доставки незамеченной, а потом, не обращая внимания на провожающие ее косые взгляды, бегом пронеслась по коридорам и лестницам — сейчас счет шел на минуты. Шпинель открыла ей, и Жемчуг, запыхавшаяся и возбужденная, ввалилась внутрь и заявила:       — Идемте, Шпинель. Нам нужно уходить прямо сейчас.       Шпинель окинула ее настороженным взглядом — что-то тут было неладно — и, нахмурившись, спросила:       — Почему сейчас? Что-то случилось?       — Госпожа Янтарь… ее арестовали. Они знают про нас, и про вас с ней, — Жемчуг нервно сцепила руки в замок и опустила взгляд, — в любом случае, нам нужно уходить сейчас, пока они не выслали за нами.       Жемчуг не наврала полковнику: она сказала все, как было, только частично. Ведь ложь и недосказанность — это совершенно разные вещи, так? Янтарь всегда говорила, что ложь во благо имеет смысл, а Шпинель утверждала, что любая ложь неприемлема. Жемчуг не хотела расстраивать полковника, поэтому не врала и не говорила всей правды.       А Шпинель судорожно перебирала в голове варианты того, что сейчас могло быть с Янтарь, где она могла быть, почему ее арестовали и кто на нее донес. Версии, одна страшнее другой, мелькали роем, но Шпинель отбрасывала их всех — они не вязались с происходящим. Была какая-то нестыковка во всем этом, и Шпинель наконец поняла, какая.       — Как ее арестовали, Жемчуг? Ты была там? Ты видела это? — голос Шпинель дрожал, пока она напирала на Жемчуг, прижимая ее к стене.       — Я н-не видела этого, но мне так с-сказали. Я пришла в казармы, где она работала, и мне сказали, что ее арестовали.       Жемчуг надеялась, что это прозвучало логично, и даже увидела на лице Шпинель недоумение, сменившееся гримасой боли.       — Кто сказал тебе это, Жемчуг? Как ты об этом узнала? — она зло сощурилась. — Я видела много арестов, и знаю, что, появись ты там, тебя бы задержали на месте.       — Шпинель, прошу, поверьте мне — нам с вами нужно срочно уходить, — Жемчуг испугалась — она ни разу не видела полковника такой рассерженной. — Этого не исправить, и вы уже не можете помочь госпоже…       — Не исправить чего? — голос Шпинель дрогнул, — Что ты сделала?       — Ничего! Прошу, поверьте, нам просто нужно уходить! Она бы не пошла с нами…       — Что с ней случилось?! Жемчуг, что ты натворила?       Жемчуг сделала еще шаг назад и почувствовала спиной холод металлической двери. Ее пугала ярость полковника, но перспектива признаться страшила еще больше. Ведь она провернула все аккуратно и тактично, и, в идеале, Шпинель не должна была знать, как именно. Но это был лишь идеал, а Шпинель была тут, живая и рассерженная — а Жемчуг всегда пугала чужая злость.       — Я н-не сделала ничего, я только написала письмо… Они проверят его и отпустят госпожу, с ней все будет в порядке! А мы с вами пока сможем сбежать! Шпинель, она бы все равно не пошла с нами… она не слушает вас, она не та, кто вам нужен!       Брови полковника съехались к переносице в гримасе боли, и она только покачала головой и простонала:       — Жемчуг… — а потом решительно хлопнула по панели и, обойдя Жемчуг, выскочила из кабинета.       От этого тона ей стало плохо — лучше бы полковник кричала, лучше бы ударила ее — но в ее голосе не было злости, только разочарование, глубокое и переполненное презрения. Не зная, что делать дальше, Жемчуг вышла в коридор, готовая искать Шпинель и вымаливать у нее прощения, но полковник уже сама быстрым шагом возвращалась обратно. Она подошла к ней и сухо скомандовала:       — Не стой без дела. Сейчас пойдешь к Нефрит и скажешь, чтобы она подождала нас до утра, — она нервно похлопала ее по плечу, — давай, бегом.       — Вы ведь придете туда? — Жемчуг боялась поднять на нее взгляд. — Вы заберете госпожу и придете туда?       На секунду Шпинель замялась, а затем ответила ничего не выражающим тоном:       — Приду, Жемчуг. Обязательно.       Жемчуг хотела спросить, простит ли Шпинель ее когда-нибудь, но полковник, не оборачиваясь, уже уходила прочь. Ее шаги гулко отдавались от стен слабоосвещенного коридора, и Жемчуг, бросив последний взгляд на широкоплечую фигуру, бросилась бежать.       Коридор, лестница, крытый переход, снова коридор, она чуть не столкнулась с кварцем, главный зал, здесь нужно идти медленнее, охранный пункт, здесь личности не проверяют, коридор, двери, последний охранный пункт — здесь нужно собрать волю в кулак и соврать: «Жемчуг, ячейка 5TU, иду на внешний охранный пост с передачей от генерал-лейтенанта Эвдиалит». Рубины на этом посту менялись постоянно, но с Эвдиалит никто связываться не хотел, и спрашивали Жемчуг редко.       В лицо ударил теплый душный воздух — приближалась гроза. Свет прожекторов отражался от затянутого облаками неба, освещая дорогу и лес вокруг словно днем. Жемчуг добежала до сворота к казармам, теперь уже заселенным, прошла по грунтовой дороге и, заприметив в темноте знакомую тропинку, углубилась в чащобу. Лето было в самом разгаре, и пробираться сквозь хвою и подлесок было еще сложнее. Спустя, казалось, целую вечность, Жемчуг, изодранная и запыхавшаяся, выбралась на поляну.       При виде нее Нефрит потянулась, хрустнув костями, и вскинула руку в приветственном жесте:       — Здоро́во! Вы чего так долго? — Жемчуг не ответила, и Нефрит, нахмурившись, спросила: — Где твоя янтарь? Полковник говорила, вы придете вместе.       Жемчуг покачала головой, и, сглотнув, ответила севшим голосом:       — Янтарь арестовали. Шпинель сказала, что пошла за ней, — Нефрит вскинула бровь, и она поспешила заверить ее: — но Шпинель сказала, чтобы вы подождали ее до утра, и тогда они с Янтарь вернутся.       — Вернутся они, а как же, — проворчала Нефрит, — ладно, помоги мне активировать порталы, и будем ждать. Мы их здесь не бросим.       Работа вновь помогла Жемчуг отвлечься: они с Нефрит раскладывали четыре узкие тяжеленые плиты порталов, которых по какой-то причине называли карманными. Нефрит трещала, объясняя принцип их работы, но ее голос доносился будто из-под толщи воды — Жемчуг уловила что-то про недоработанные технологии, про одноразовый заряд и про частые сбои, но все ее мысли возвращались к Шпинель. Где она? Как она? Злится ли она Жемчуг? Простит ли когда-нибудь?       Нефрит принялась ковыряться с порталами, вводя в систему координаты базы Кристальных Самоцветов, и Жемчуг осталась предоставлена сама себе, наедине со своими мыслями. Покрапывал мелкий дождь — начиналась гроза, и Жемчуг, спрятавшись под деревом, прочитала молитву Богине Луны, чтобы со Шпинель и с госпожой было все в порядке, а затем, немного успокоенная, села на основание портала и стала ждать. Шпинель обещала вернуться, а значит, оставалось только ждать — ведь полковник всегда держала свои обещания.

***

      Шпинель никогда не бегала — ей не позволял этого статус — но сейчас она стрелой неслась в юридический отдел базы. Всех задержанных доставляли туда, и Янтарь тоже должна была быть там. Она представилась кварцу-охраннику и дала просканировать свой камень и, стараясь унять сбившееся дыхание, спросила, где находится задержанный историк. Кто проводил задержание, Шпинель знала наверняка: генерал-лейтенант Эвдиалит давно метила на пост генерал-полковника Карнеолоникс и предпочитала заниматься всеми более-менее громкими делами самостоятельно, а дело о янтаре-шпионе уж точно не могло остаться без внимания.       До общения с задержанными кого попало не допускали, и сейчас Шпинель хотела получить разрешение на встречу с Янтарь. План действий выстраивался в голове полковника быстро и четко: она заходит в кабинет Эвдиалит и спрашивает, по какой причине задержали историка, а на вопрос, зачем ей это, отвечает, что Янтарь просила переписать кое-какие полевые заметки Шпинель, и что она попросила бы их вернуть. Она должна зайти к Янтарь и каким-то образом вывести ее, а затем им придется бежать.       При определенном проценте удачи все выходило очень просто, и Шпинель верила в этот процент. Она не волновалась и не злилась — все чувства стихли, будто последние огоньки на пепелище, оставив после себя лишь холодную, выжженную пустоту. Шпинель была тактиком, а им опасные эмоции были совершенно ни к чему.       Она прошла в комнату досмотра, отдала честь и заявила о своем прибытии, но никто из присутствующих — ни Эвдиалит, ни пара рубинов, ни кварцы — не обратили на нее внимания. На дальней стене комнаты был расположен монитор, и самоцветы, сгрудившись вокруг, просматривали какие-то записи с камер видеонаблюдения.       Они возбужденно спорили о чем-то, и Шпинель, только подойдя ближе, поняла, о чем: Эвдиалит, тыча в монитор пальцем, требовала от кварца: «Ну-ка, увеличь вот это! Это кто, алмаза моего так, такой?», а на экране охранный пост месяц за месяцем пересекала Шпинель. Да, в разное время, да, порой в сопровождении Жемчуг, но это была полковник Шпинель, все время только она. Эти куски грязи искали на записях Янтарь, но нашли еще более подозрительную фигуру, которая сегодня ночью пропадет вместе с Жемчугом-предателем. Янтарь сможет подтвердить, что это была Шпинель. Янтарь будет в безопасности. У полковника отлегло от сердца.       Она развернулась и вышла из кабинета, тихо и спокойно, будто ее там и не было, и быстрым шагом направилась к отделу доставки. У нее была пара минут, прежде чем они установят личность шпиона и забьют тревогу, а пока Шпинель не могла бросить Янтарь просто так. В отделе доставки, откуда рубины круглосуточно бегали по базе, доставляя сообщения от одних высокопоставленных самоцветов другим, Шпинель попросила лист пергамента и ручку — Янтарь предпочитала бумагу компьютерам. В коротком письме она нацарапала:       «Многоуважаемая госпожа Янтарь! Я огорчена новостью о вашем несправедливом задержании — вам придется простить своего жемчуга. Сама же я ухожу и надеюсь, что мы сможем встретиться снова — вы стали мне очень близки. До сих пор вспоминаю наши прогулки по лесу, когда мы выбивали по свободной минутке раз в месяц, и надеюсь повторить их и в следующий раз. Не думаю, что вам стоит хранить это письмо — я теперь изменник, и я не хочу подвергать вас несправедливой опасности. С уважением, полковник Шпинель».       Она и впрямь надеялась, что Янтарь поймет ее слова правильно и увидит за всеми бреднями: «Приходи туда же в следующий месяц, и я заберу тебя», «Я не хочу подвергать тебя опасности» и «Ты — лучшее, что со мной случалось, и я люблю тебя». Шпинель прошла мимо охранного поста, и не задумываясь, бросила: «Полковник Шпинель, иду на блокпост». Осторожность уже не имела значения, и это придавало Шпинель необъяснимой легкости, что приходит после принятия тяжелого и очевидно неправильного решения: уже ничего не изменишь, назад дороги нет, но об этом, по крайней мере, можно больше не беспокоиться.       Шпинель была пессимисткой и сейчас какой-то частью души чувствовала, что все для них обернется наихудшим образом. Она никогда больше не увидит Янтарь, это было ясно как день, — их пути разошлись, но, что бы не случилось, Янтарь хотя бы была в безопасности. Полковник Шпинель никогда не бегала и не плакала — ей не позволяли звание и статус — но сейчас она, не оборачиваясь, неслась к свороту к казармам, а первые капли теплого дождя стекали по ее лицу, как слезы.       Она пробежала мимо бараков, не обращая внимание на окрик какого-то агата, и углубилась в чащу по уже протоптанной дорожке, все так же не оборачиваясь, когда агат, тыча в ее сторону, кричала на солдат, приказывая им что-то. Все ее существо сконцентрировалось на ногах и земле под ними — ее и солдат, что гнались следом, разделяли ничтожные метры, и эти же метры разделяли ее со смертью. Ветка, коряга, упавшее дерево, ручей, трясина, снова коряга, ветка, коряга, ветка, ветка, ветка, и она выскочила на пустое пространство, такое непривычное после хвойных зарослей.       Нефрит и Жемчуг, завидев ее, вскочили, и Шпинель, не узнавая собственного голоса, заорала: «Уходим!», но было поздно. Спустя несколько секунд после нее на поляну выскочил кварц, вооруженная призванным из самоцвета топором, а за ней другая, и Шпинель, отражая удар, к своему удивлению, заслонилась мечом, первым и единственным собственным оружием, что у нее было. Топор скользнул по нему с противным скрежетом, и Жемчуг завизжала. Нефрит толкнула ее на основание портала и бросилась на одну из солдат, что пыталась не дать ей уйти, и Жемчуг, неловко взмахнув руками, растворилась в резко оборвавшемся потоке яркого света.       Стена проливного дождя заволакивала зрение, сапоги скользили по грязи. Шпинель неловко уклонилась от еще одного удара и скользяще резанула по руке противницы, так что та с воем отшатнулась, и Шпинель метнулась к стоящим в ряд платформам. Путь к ним преграждала кварц, уже сбросившая с себя Нефрит — она шагнула навстречу Шпинель, готовая атаковать, но Нефрит с яростным криком вновь бросилась на нее и повисла, одной рукой схватив кварца за волосы. Та сделала шаг назад и замахнулась, пытаясь сбросить противницу, но Нефрит обхватила ее тонким ногами за поясницу и с силой вонзила призванную из самоцвета стамеску в камень на плече солдата.       Физическая форма треснутого кварца пошла рябью и она, не то зарычав, не то заскулив, схватила Нефрит за волосы и швырнула ее наземь. Шпинель с восторгом вспомнила, что Нефрит всегда клялась забрать их осколки с собой в пекло. Она только успела гаркнуть: «Молодец!» и уже двинулась к ней навстречу, когда скользкая от крови рука ухватила ее за шиворот. Звезды, она ведь совсем о ней забыла.       Шпинель обернулась, чтобы отпихнуть раненого кварца, но увидела перед собой перекошенное от ярости лицо, которое одними губами прошипело: «Око за око, подлюга мятежная». Шпинель не поняла, к чему были сказаны эти слова, но вдруг в воздухе что-то сверкнуло, до нее донесся полный ужаса вопль Нефрит, и на голову, точно там, где во лбу был самоцвет, опустился топор, а потом все затихло.

***

      — …а захваченная в тот вечер Нефрит подтвердила, что это сделала ваша Жемчуг. Ваша удача, что есть алиби — видеокамеры из казарм, где вы успокаивали вашу зверушку, тому подтверждение, — генерал-лейтенант Эвдиалит выглядела даже разочарованной, — что ж, вы свободны, ваше превосходительсво. Знаете, чтобы между нами не осталось недопонимания, я лично прослежу, чтобы вам доставили другого личного жемчуга.       Солнечный свет пробивался сквозь маленькое окошко под потолком. Янтарь подумала, что гроза, бушевавшая всю ночь, закончилась — уже ничего не барабанило по козырькам окон. В полосе света танцевали пылинки, и Янтарь засмотрелась на них, завороженная хаотичным движением.       — Ваша светлость, вы свободны, — настойчиво повторила Эвдиалит. Янтарь медленно подняла на нее взгляд: темные волосы генерал-лейтенанта растрепались, родимые пятна на бледной коже уродливо багровели, как капли крови. Эвдиалит кивнула: — Вы свободны, Янтарь. Никто вас больше не задерживает.       Янтарь поднялась, задвинула за собой стул, обогнула стол и генерал-лейтенанта и вышла из комнаты для допросов. Она дала просканировать свой камень, покинула юридический отдел и, не разбирая дороги, направилась в свой кабинет. Тесная комнатушка встретила ее затхлым дыханием, будто ее не проветривали лет сто. Оно и понятно: в последний раз Янтарь была здесь в другой жизни.       Дверь за ней опустилась, и Янтарь села в кресло: она хотела, как они говорили, поспать — отключиться на какое-то количество времени. Быть может, когда она вернется в сознание, все произошедшие за эту ночь окажется лишь глупым кошмаром. Она уже было прикрыла глаз, когда ее внимание привлек незнакомый предмет в пустой комнате — запечатанный конверт на столе.       Сердце ухнуло и пропустило удар, когда она увидела на нем выписанные до боли знакомым аккуратным подчерком слова: «Корпус B, ярус 4, кабинет 26D». Трясущимися руками Янтарь достала сложенный вчетверо листок бумаги и сипло выдохнула, увидев, кому он был адресован: «Многоуважаемая госпожа Янтарь». Полковник часто звала ее «многоуважаемая госпожа» в шутку и с нежностью, а Янтарь всегда отвечала ей: «Конечно, ваше превосходительство».       Янтарь прочитала письмо, зажимая рот рукой, а потом перечитала еще раз и отложила мокрый от слез лист в сторону. В голове эхом раздавался низкий голос Шпинель: «Вы стали мне очень близки». Шпинель звала ее по имени, Шпинель была с ней, Шпинель улыбалась, и Янтарь, обхватив голову руками, согнулась в кресле и хрипло, надсадно зарыдала.       Янтарь знала, что такое потери и как с ними нужно справляться — она уже похоронила свою родную планету — поэтому на следующий день она вновь была готова работать. Она не была удивлена, когда обнаружила в пузырях голубые и фиолетовые осколки двух убитых самоцветов — ей лишь показалось, будто ее с силой пнули под дых. Янтарь было горько осознавать, что, несмотря на все произошедшие, ей так и не удалось уберечь Авантюрин.       Индиголит еще не успела восстановиться после удара огромной кувалдой, и Янтарь была одна в ее кабинете. Все эти дни Янтарь преследовало гложущее одиночество, и ей казалось, будто темная дыра в ее груди, что образовалась после того ужасного вечера, с каждой минутой разрастается, чтобы в один прекрасный момент поглотить все ее существо.       Янтарь села за стол и лопнула оба пузыря: ей было интересно, примут ли самоцветы форму, потому что сейчас Шпинель наверняка была похожа на них. Осколки замерцали, неохотно и хаотично, покрывая мерным призрачным светом весь стол, и Янтарь опустила голову на локти, чтобы удобнее наблюдать за ними. Она подумала, что, будь у нее силы и воля, она бы тоже обеспечила своей физической форме повреждение, от которого потом уже не смогла бы восстановиться. Оно уже было нанесено ее душе, а тело почему-то оставалось в целости и в сохранности.       Осколки чуть подергивались, приводя свечение в движение, и Янтарь заметила, как сиреневая масса света стремится к голубоватой, сплетаясь во едино призрачными отростками. Осколок стремился к осколку. Янтарь запузырила их вместе — они заслужили немного покоя.       Новость о попытке побега полковника Шпинель переполошила весь лагерь, а на следующем военном совете Янтарь узнала, что мятежниками была атакована авиабаза: почти все корабли нефритов-исследователей, что первыми высадились на этой планете, были разрушены. Солдат и ресурсов недоставало, самоцветы Родного Мира сдавали позиции, а в их рядах процветало дезертирство, и ситуацию, как выразилась Эвдиалит, нужно было срочно исправлять. Оборонительную позицию на этой авиабазе тогда держала генерал-полковник Карнеолоникс, и в этом-то аналитики и нашли причину провала: Карнеолоникс, одна из старейших самоцветов Розового Алмаза, берегла солдат и ценила их жизни больше, чем кровавую победу во имя всеобщего блага. Сейчас был необходим другой подход.       Когда Эвдиалит в гробовой тишине зачитала приказ о понижении главы армии и переводе ее на другую ячейку, Карнеолоникс выслушала ее, а потом спросила:       — И кого ее превосходительство назначает на эту должность? — Эвдиалит вскинула бровь, ожидая, что скажет генерал-полковник, и Карнеолоникс ткнула в нее пальцем. — Потому что если это вы, Эвдиалит, то я могу лишь помолиться за всех солдат и командиров, которых оставляю под ваше управление.       С этими словами Карнеолоникс встала и, грузно топая, покинула зал. Длинный персиковый плащ, который брошью удерживал ее полосатый камень, развевался следом, как штандарт. Янтарь проводила ее мутным взглядом и вновь наклонилась к своим свиткам — в последнее время происходящее стало мало нее занимать.       Эвдиалит, похоже, и впрямь назначили на пост Карнеолоникс — генерал-лейтенант, созданная рукой Розового Алмаза, была, как и многие ее детища, живой и чересчур громкой, но именно Эвдиалит отличалась несвойственной розовым самоцветом расчетливой хитростью и жестокостью. Янтарь подумала, что она, конечно, не худший их вариант, но именно Эвдиалит задержала ее в тот вечер и, фактически, погубила их со Шпинель. Янтарь ненавидела ее за это.       Она ненавидела и мятежников, но ничего не могла поделать с этим. Порой Янтарь спускалась в кабинет Индиголит и лопала пузырь, в котором покоились нежно-зеленые осколки. Она уже знала, что, сложи их воедино, получится круглый неограненный самоцвет, самоцвет, из-за которого Шпинель теперь была мертва.       Янтарь понимала, что наблюдение за мучениями того, что осталось от информаторши, которую, к ее несчастью, взяли живой, не вернет обратно Шпинель, как не вернет ее обратно и ненависть ко всем, кто был прямо и косвенно виновен в ее кончине, но все это может принести моральное удовлетворение. Янтарь стала ловить себя на мысли, что уже злится и на Шпинель за всю эту боль и всю ненависть, что с таким трудом умещалась в ее сердце.       — …Госпожа Янтарь! Янтарь, я к вам обращаюсь! — голос Эвдиалит, теперь срывающийся на высокие тона, выдернул ее из темного омута собственных мыслей. Янтарь понадобилась секунда-другая, чтобы сообразить, что она все еще на военном совете, и что на нее под нестройные смешки присутствующих кричит только что назначенная глава армии Розового Алмаза. Янтарь медленно обернула на нее взгляд, и Эвдиалит всплеснула руками:       — Слава звездам! Я знала, что вы, янтари, занимаете какое-то положение у Желтого Алмаза, но не так, чтобы игнорировать генерал-полковника на ее же военном совете! — за ее словами последовал взрыв хохота, но Янтарь угрюмо проигнорировала его. Пусть смеются, пока могут — Луна всех рассудит. — У нас тут, алмаза моего так, решается исход войны, — Эвдиалит продолжала глумиться, наслаждаясь всеобщим вниманием, — вот скажите мне, Янтарь, что там делать с недостатком солдат? Что нам делать с дезертирством? В вашем случае нужно лучше следить за прислугой, но в масштабах нашей колонии-то что?       — Вопросы солдат и дезертирства остаются вне моей компетенции, — сухо ответила Янтарь. Ей лишь хотелось, чтобы ее оставили в покое.       — Конечно, это вне вашей компетенции! Хорошо, все-таки, когда проблема того, как строить новые ясли, если единственный на этой планете Лазурит оказалась предательницей и теперь от нее осталось только зеркало с камнем, остается вне нашей компетенции! Так расскажите мне, Янтарь, про то, что еще остается в пределах вашей компетенции: весь год вам с госпожой Индиголит выделяли дефектных самоцветов для создания экспериментальных слияний. Так скажите, вы добились чего-то, кроме разрушения казарм?       — Да, добились, — сухо ответила Янтарь, — помимо вышедшей из строя Синей Авантюрин мы получили еще несколько стабильных слияний, пригодных для битвы.       — Несколько? — Эвдиалит вскинула бровь. — Сколько именно, не уточните?       Янтарь сглотнула:       — Двенадцать. Двенадцать без Авантюрин.       — Двенадцать, — проговорила Эвдиалит и чуть подалась вперед, заглядывая в другой конец длинного треугольного стола, — скажите, Янтарь, вы с госпожой Индиголит за весь год из сотни дефектных самоцветов получили двенадцать слияний? Нет, если эти слияния составляют самоцветов по десять, — она развела руками, и среди самоцветов вновь послышались смешки, — то к вам нет претензий. Но все эти слияния, насколько мне известно, только парные. Скажите мне, чем вы занимались весь год и на что тратили наши ресурсы?       Янтарь подумала, что, если та еще раз скажет: «скажите мне», она ее придушит.       — Двенадцать слияний, про которые я говорю, — это слияния стабильные, прошедшие осмотр у камневодов и готовые к полевой работе. Как показала практика работы с ними, лучше потратить время для достижения одного качественного результата, чем создать десяток нестабильных слияний. Эти самоцветы, они хоть и дефектны, но они должны хотя бы держать форму — нельзя же их заставить…       Эвдиалит выгнула бровь в притворном изумлении и спросила:       — Вы правда так думаете? «Нельзя их заставить», «нельзя посылать туда солдат», — она закатила глаза, — эти бредни слушала бы Карнеолоникс, а я говорю так: не можете заставить их делать то, что они должны, — и ваш проект закрыт. Не хотите, чтобы он оказался закрыт — пожалуйста, сделайте так, чтобы мы получили ваших фриков-солдат в лучшем виде, в нужные сроки и в правильном количестве. У вас месяц, Янтарь. К его концу предоставьте нам хотя бы взвод таких солдат, либо же достойную им замену.       — Но Индиголит еще даже не восстановила форму, — Янтарь беспомощно покачала головой, — я не смогу ничего сделать за это время, новые слияния — это месяцы работы… Какую я могу найти им… — вдруг, ее будто осенило. Они должны держать форму, так? Она найдет им замену, достойную… — … замену. Я постараюсь уложиться в ваши сроки.       — Вы не постараетесь, вы уложитесь, если хотите сохранить своих зверушек, — подытожила Эвдиалит, но слова генерал-лейтенанта уже не имели для Янтарь значения. Ее мысли вновь и вновь возвращались к пузырю с нежно-зелеными осколками и ко всем другим осколкам самоцветов, что не подошли для участия в проекте. Не подошли они — подойдет то, что от них осталось. И Янтарь, впервые за месяц после смерти Шпинель, улыбнулась.       Вернувшись в кабинет Индиголит, Янтарь лопнула пузырь с осколками Нефрит и кварца, которую та расколола. Эти осколки хотели сжечь, как делали со всеми разбитыми самоцветами, но Янтарь выпросила их в камневодческом отделе, не обращая внимания на косые взгляды. Пусть от тех, кем они были, останется хоть какая-то польза.       Хаотичное движение осколков завораживало Янтарь: они подергивались и двигались, каждый по-своему, но все в одном направлении — навстречу другим осколкам. Вот тонкие призрачные пальцы шарят по металлическому столу, вот находят чужой осколок, а вот притягивают его к себе и мерцают в попытке не то слиться, не то восстановить тело. Осколки искали осколки — не важно, чьи, лишь бы вновь стать одним целым.       Янтарь забавляло это — в попытке вновь почувствовать себя целой эта Нефрит притягивала к себе осколки солдата, которого зарезала. Это было даже иронично, но Янтарь жалела, что та не успела разбить кварца, ударом топора убившую Шпинель, — будь у нее осколки того самоцвета, она бы точно не жалела их для экспериментов.       Янтарь сочувствовала им, немного, — она понимала, что значит терять то, что делало тебя целым. Воспоминания о мыслях и чувствах Гиацинт подогревали ее в самые тяжелые минуты — она помнила и тоску, и страх, но только не одиночество. Гиацинт была тем самым идеальным, целым самоцветом, настоящим слиянием, и Янтарь не могла быть ею в одиночку — это была еще и Шпинель, милая, любимая полковник Шпинель, но теперь ее не стало. Гиацинт, лучшее, что случалось с Янтарь, сгинула вместе со Шпинель. Янтарь все чаще думала о том, что чувствовала себя живой, только когда глядела на мир тремя глазами.       Она понимала, как страдают эти самоцветы, и была обязана предоставить им шанс вновь почувствовать себя теми, кем они были — почувствовать себя целыми. Неудачные слияния не держали форму, а удачные выходили из-под контроля, но, когда самоцвет составляют не два, а всего одно сознание, пускай, созданное искусственно, он не распадется и не взбунтуется. Это и будет идеальное слияние — это и будет тем, что предоставит Янтарь Эвдиалит как достойную замену.

***

      После смерти Шпинель к Янтарь стали наведываться следователи в сопровождении солдат: как бы не было убедительно ее алиби, ее все еще подозревали в свя́зи с мятежниками. Ее раз за разом спрашивали: «Знали ли вы, что ваш жемчуг общается с полковником Шпинель? Если да, то как долго ваш жемчуг общалась с полковником Шпинель? Общались ли вы сами с полковником Шпинель? Как долго? Знали ли вы о подготовляемой попытке дезертирства? Знали ли вы о связи полковника Шпинель и вашего жемчуга с мятежниками? Имели ли вы какие-то дела с мятежниками?..»       Одна из агатов, допрашивавших Янтарь, заявила, что та хотела участвовать в побеге, но в последний момент струсила и написала чистосердечное признание, а теперь из-за глупой ошибки вновь оказалась на свободе. Попытка дезертирства самоцвета такого ранга взбудоражила самоцветов, и слухи, одни безумнее других, расползались по базе, но Янтарь знала, что скоро они затихнут, и ее оставят в покое. Ей не было, из-за чего волноваться, — дела с этой Нефрит вела только Шпинель — ей всего лишь хотелось, чтобы ее оставили в покое, с ее потерей и ее горем.       Поэтому, когда Эвдиалит лично явилась на проверку работ со слияниями, Янтарь не была удивлена, а вот Индиголит переполошилась. На восстановление формы у нее ушло больше месяца, и Янтарь не хотела знать, что именно с ней произошло в тот вечер, потому что теперь синий самоцвет стала еще более дерганной и нервной: она все чаще стала кричать на подчиненных, а к слияниям вообще больше не приближалась, зато сполна отыгрывалась на самоцветах, когда они, не в силах держать форму, распадались. И почему раньше ее живой характер и колкий язык казались Янтарь привлекательными? Она уставала от госпожи Индиголит и старалась пересекаться с ней как можно реже, и поэтому не предупредила, что на смотр слияний придет сама глава армии.       Сейчас это вызвало у Индиголит еще одну вспышку гнева, но кричать на Янтарь или других самоцветов, пока Эвдиалит слушала отчеты камневодов и разглядывала слияния, она не могла, поэтому лишь нервно теребила отворот своего сюртука. Янтарь заметила, как перекатываются желваки на ее худом лице, и с тоской подумала, что после смотра ей придется выслушать еще одну гневную тираду.       Эвдиалит явилась на смотр чуть ли не с поля боя: на ней был подранный, заляпанный не то грязью, не то кровью, длинный плащ, который она носила с удачно окончившегося штурма какого-то оборонительного форта. Какое бы положение Эвдиалит теперь не занимала, ей все так же нравилась кровавая битва, и солдат она, в отличие от Карнеолоникс, спокойной и рассудительной, вела сама. Эвдиалит любила быть в центре внимания, и старалась как можно чаще появляться на людях или хотя бы напоминать о своем существовании. Что же, о существовании самоцвета, погубившего их со Шпинель, Янтарь не забывала ни на секунду.       — Ну, что же, — Эвдиалит скрестила руки на груди, оглядывая огромных самоцветов, отдающих честь одной или двумя парами рук, — я насчитала девятнадцать. Они все, конечно, хороши, я не спорю… но от вас, Янтарь, требовалось создать больше, если вы хотите сохранить свой проект. Так где же эти самоцветы?       Индиголит зыркнула на нее, нервно и ненавидяще, но Янтарь лишь сложила руки в замок и кивнула:       — Я помню ваши слова, ваше превосходительство. Вы приказали либо создать больше слияний, либо найти что-то, что составило бы им достойную конкуренцию. Так вот, позвольте представить вам то, что я посчитала им достойной заменой.       Злоба во взгляде синего самоцвета сменилась недоверием, а Эвдиалит развела руками:       — Пожалуйста. Мы все во внимании. Представляйте.       Янтарь подошла к металлическому столу, который специально для смотра приказала перенести в казармы, и жестом пригласила самоцветов следовать за ней. Над столом парили желтые пузыри, и Янтарь аккуратно лопнула один из них. Она надеялась, что ее детище не развалится — это был первый раз с обжига, когда она давала ему принять форму.       Одна из агатов, сопровождавшая Эвдиалит, ахнула, Индиголит обернула на Янтарь испепеляющий взгляд и покрутила пальцем у виска, а на лице Эвдиалит застыло выражение, с которым она могла бы разглядывать сросшихся боками рубинов. Наконец, генерал-полковник широким жестом указала на стол и спросила, скривившись в отвращении:       — Это что за мерзость?       Янтарь медленно подняла на нее взгляд. Слова Эвдиалит не могли ее расстроить: на столе лежали два сплавленных при высокой температуре осколка — теперь уже один самоцвет, принявший форму двух сросшихся кистей: зеленой и фиолетовой. У нее получилось, вот что главное. У нее все получилось.       — Это искусственное слияние, ваше превосходительство. Я получила его из осколков, которые хотели сжечь, — лицо Эвдиалит как-то странно вытянулось, и Янтарь кивнула: — Я клала их в посуду с грунтом и ставила в печь, в которой уничтожают осколки мятежников, но на меньшую мощность и на несколько суток. Я проделала два десятка таких экспериментов, и этот получился удачным. Думаю, потренировавшись, таким образом мы сможем получить стабильные слияния, обладающие совмещенными признаками двух и более самоцветов, но имеющих одно сознание. Знаете, я уже отослала отчет о своих первых удачных результатах в камневодческий центр на базе Желтого Алмаза. Думаю, они тоже будут заинтересованы.       Эвдиалит пялилась с каким-то странным выражением на лице, и Янтарь сделалось неуютно от взгляда этих злых темных глаз. Тишину прервала та самая Агат, нервно срываясь на высокие тона:       — Кто допустил вас в камневодческий отдел?! Где вы взяли эти осколки?       — В камневодческий отдел меня допускает его заведующая, Хризолит-2SB, — спокойно ответила Янтарь. — Я часто посещаю его с открытия проекта Конгломерат, чтобы забрать оттуда дефектных самоцветов или для консультации со специалистами. Никто не препятствовал моей работе там, и все, что я делала, было законно.       — Законно?! — Агат поперхнулась, — Это, по-вашему, законно?! Да это же омерзительно! Как вы смеете тратить время генерал-полковника на эту дрянь?!       Эвдиалит вскинула руку, жестом приказывая Агат замолчать. Она кивнула на слияние и негромко приказала: «Уберите это с глаз моих», а затем скучающим тоном заявила:       — Удивлена, если честно, что вы не взяли для этих нужд осколки вашего полковника. Хотя, о чем это я? Их сожгли в первую же неделю, а вы тогда, наверно, были еще в трауре…       Янтарь показалось, будто Эвдиалит выплеснула на нее чан кипятка: в ужасе, она не могла вдохнуть, а ее щеки запылали. В зарождающейся панике «тревожный звоночек» превратился в огромный колокол, с грохотом отбивающий: «Они знают, они знают, они знают!». Стараясь сохранять спокойствие, Янтарь сглотнула и переспросила:       — Моего полковника? О ч-чем вы, Эвдиалит?       Генерал-полковник посмотрела на нее сверху-вниз, и Янтарь почувствовала, какой маленькой была на фоне этих огромных солдат. Эвдиалит насмешливо вскинула бровь и улыбнулась своей грустной, притворно-ласковой улыбкой:       — Не понимаете, о чем я? У янтарей, вроде бы, хорошая память, но я разъясню лично вам. Знаете, откуда это пятно на моем плаще? — она указала на длинную грязно-бурую полоску брызг, напоминающих кровь, и Янтарь покорно помотала головой, чтобы не прерывать речи генерал-полковника. — Вчера мы брали штурмом форт у центра связи в пятой ячейке — эти координаты остались в карманных порталах в лесу.       Сколько раз мы теряли этот долбанный цент, сколько раз отбивали, но в конце концов Кристальные Самоцветы построили форт для его защиты, но это, как видите, им не очень помогло. Надеюсь, я не сильно затягиваю с предисловием? — Янтарь вновь покачала головой. — Так вот: сегодня я отрубила руку обсидиану — этот кусок грязи пыталась вынести оттуда файлы. Она, конечно же, их бросила, и я бы разбила ее на месте, но знаете, кто ее спас? Ваша жемчуг, госпожа Янтарь! Эта сука дотащила ее до портала, и мы так их и не взяли, представляете?       А хотите узнать, что здесь лучше всего? — внутренности Янтарь скрутило в тугой узел, но она вновь покорно покачала головой. — Эти файлы, госпожа Янтарь. Файлы о численности мятежников. Аналитики просматривали их с конца, и знаете, они обнаружили там одну интересную запись: имя нашей пресловутой полковника Шпинель с ее подписью, а под ним: «Янтарь со Шпинель», и «Жемчуг со Шпинель». Скажите мне, Янтарь, вы знали, что вас зачислили в ряды Кристальных Самоцветов?       Янтарь вновь покачала головой. Зрение плыло, и, только поморгав, она поняла, что это были слезы. Шпинель, Шпинель… Она все делала как лучше, она все делала правильно… Ну почему же сейчас, почему же так несправедливо и обидно?       — Что же вы плачете, Янтарь? Подтверди вы это чистосердечное признание, и мы, возможно оставили бы вашего полковника в живых. Это из-за нее у вас крыша-то поехала? — Янтарь подняла на нее полный ужаса взгляд, и Эвдиалит насмешливо улыбнулась. — Слияния — это когда вы только начали крутить свои шашни, а эта мерзость, — она кивнула на стол, — что, в честь ее кончины?       По лицу катились злые слезы, и Янтарь только и смогла пробормотать сквозь рыдания:       — Заткнись, с-сука…       Эвдиалит вздохнула:       — Вы у меня сразу были под подозрением, и я не удивилась, когда увидела вас в этом списке. И, все-таки, я хотела с вами сначала поговорить, но теперь, похоже, у вас точно с головой не все в порядке. Изменница, да еще и сумасшедшая, — Янтарь всхлипнула, зажимая рот руками, и генерал-полковник покачала головой, — безнадежный случай, понимаете меня?       Янтарь пробормотала, не поднимая взгляда:       — Меня разобьют?       — Разобьют? Нет, Янтарь, вас не разобьют. Убить историка — это все равно, что сжечь книгу, так у вас говорят? Вы все еще имеете для нас слишком большую ценность. В общем, вам лучше стоять смирно. Вы ведь никогда не теряли форму?       Янтарь застыла, не в силах оторвать взгляд от того, как из самоцвета на груди Эвдиалит появлялась резная рукоять, а затем и лезвие огромного ножа. Она попятилась, в ужасе оглядываясь на агатов, вдруг нашедших что-то очень увлекательное на потолке и под ногами, а Индиголит завопила: «Вы что творите?! Не здесь! Не в казармах!». Синий самоцвет попыталась преградить путь Эвдиалит, но та отпихнула ее.       Янтарь подумала, что еще не поздно было бежать, но конечности будто парализовало: она не могла ни сдвинуться, ни закричать, и все, что ей оставалось — это глотать все льющиеся и льющиеся слезы, глядя на то, как Эвдиалит, положив ей руку на плечо, широко замахивалась для удара. Острие ножа сверкнуло под светом энергосберегающей лампы, и Янтарь рассеяно подумала, что не такой уж он и большой, этот нож. Топор, убивший Шпинель, наверняка был в разы тяжелее. Было ли ее полковнику страшно, когда этот топор вот так же завис над ней за секунду до смерти? И вспомнила ли она о Янтарь?       Не успела она решить, что Шпинель бы ответила, как ее вниманием завладело молниеносное движение, взявшее начало где-то далеко-далеко и прервавшееся только прямо у нее под носом. Сталь ножа впилась ей в грудь холодным поцелуем.