Mr. & Mr. Jeon

В воздухе витает запах печеных яблок с лёгким, едва заметным, но таким правильным шлейфом корицы, будто умелый кондитер случайно просыпал на свой простой десерт эту пряность, тем самым не портя его, а делая более изысканным. Чонгук вдыхает этот запах полной грудью и улыбается счастливо, сидя на полу, сложив руки на край кровати и наблюдая за подрагивающими, длинными ресничками, за локонами растрёпанных русых волос, что ласкает тёплый ветер с открытого настежь окна. Тэхён размеренно сопит, укутанный в белую простыню. Альфа налюбоваться не может, всё скользит взглядом по любимому телу, возвращается к ресницам и припухшим губам, вспоминает, как сладко и ненасытно было целовать их этой ночью, и борется с желанием коснуться их вновь. - И давно ты не спишь? – От любования отвлекает глубокий, завораживающий голос, что чуть хрипит ото сна. Чон дёргается от неожиданности, замечая, что на него уже смотрят пленительные глаза цвета молочной карамели, улыбается вновь, оставляя вопрос без ответа, поднимается на ноги и отходит к окну. Теперь ветер колыхает не только белоснежный тюль, но и белую рубашку, что расстегнутая болтается на младшем, позволяя увидеть рельеф крепких мышц, и Тэ, не стесняясь, любуется этим. Его муж очень красив. Муж. - На берегу что-то смешное происходит? – Заинтересованно хмыкает Ким, пытаясь заглянуть в окно, так как Гук как-то подозрительно весело улыбается. - Нет, - Чонгук вертит головой отрицательно, смеётся тихо и смотрит на растерянного Тэхёна. – Я просто счастлив очень, мистер Чон-Ким, что вы вчера сказали да у алтаря. - Разве я мог сказать иначе? – Тэхён улыбается, поднимается с кровати, не смущаясь своей наготы, обвивает талию альфы руками, скользит своими губами по линии скулы, оставляя лёгкие поцелуи. - Я люблю тебя, лисёнок… - Ты ещё жив, лисёнок? – Чонгук откровенно насмехается, игнорируя ноющее чувство в грудной клетке при виде распластавшегося на полу Тэхёна, которого альфа секундой назад приложил дверцей холодильника. Вообще-то Чонгук выглядит не лучше: разбитый подбородок, с которого капают маленькие алые капельки, впитываясь в порванную рубашку. Альфе приходится молчаливо признать, что у омеги отлично поставлен удар с левой, однако младший тоже не пальцем делан и именно поэтому Ким сейчас болезненно стонет на полу. Всего этого могло бы и не быть, но несколькими минутами раннее, когда Чон едва смог пробраться в свой кабинет и забрать единственный запасной пистолет, Тэ открыл по нему огонь из винтовки. Их некогда счастливое семейное гнёздышко стало похоже на настоящее место боевого действия, впрочем, не далеко от истины. Гук тяжело дышит, мажет мимолётным взглядом по разрушенной кухне, по сломанному крану, из которого фонтаном вода хлещет, и делает шаг к мужу, тут же получая не слабый удар в колено. Чертовская боль и смазанная картинка поверхности кухонного стола перед глазами. Тэхён сдаваться не намерен, бьёт всерьёз, тут же подрываясь на ноги и делая рывок в сторону гостиной. С противным треском рвутся французские шторы, звонко разбивается вся посуда в серванте, на мелкие кусочки разлетается ужасный чайный сервиз, кажется, то был подарок Чимина и Чонгук не сдерживает мимолётной, довольной улыбки, пока даёт Тэ пару секунд на вдох-выдох. Омега быстро приходит в себя, поднимается, отряхиваясь от осколков, и только сейчас младший замечает, как же тот красив: нахмуренные брови, разбитые губы и перелив серебристого света луны из окна в русых волосах. Тэхён ловит чужой взгляд, понимая, что дышать больно, он успешно списывает это на удар, что пришёлся ему на спину, и решает, что пора ставить точку. В двух метрах валяется пистолет, последний рывок тут же подавляется, из лёгких резко выходит весь воздух от нового столкновения с холодным полом. Сердце бешено колотится от осознания, что проигрыш буквально дышит в затылок, смыкаясь тёплыми, родными руками на шее. - Я беременный, - слова быстрее мыслей, словно то брошенный спасательный жилет. Подлый ход, очень подлый, но эффективный, ибо тёмные глаза напротив распахиваются в искреннем страхе и вине, а длинные пальцы покидают шею, оставляя после себя лишь красноватые отпечатки. У Чонгука есть ровно две секунды осознать, что он не касался любимого тела достаточно давно, но всё равно поздно – боль в области живота чёрным полотном размывает всё перед глазами, заставляя морщиться и расстилаться по полу. Глубокий вдох – взял себя в руки. Белые потолки в их гостиной – единственное, что не тронуто этим глупым противостоянием, Чон вглядывается, не имея ни малейшего желания подниматься на ноги. С него хватит. Такие желанные и страшные одновременно слова выбили последний островок почвы из-под ног – удар ниже пояса, как говорится. Вдруг думается, а что если бы то была правда? - Это подло, - выходит хрипло, но альфа даже не пытается прокашляться. - На войне все средства хороши, - новый вдох отдаёт ноющей болью где-то под рёбрами. Пистолет в вытянутой руке не дрожит совсем, в отличие от собственного дыхания. - Так у нас всё-таки война? - Заткнись и поднимайся, Чонгук, - Тэ не сдерживает эмоции и последние слова срываются в подкатывающей истерике. Его трясёт. Он чувствует себя так, будто у их личного фильма вот-вот начнутся финальные титры, что обязательно заставят кого-то обронить несколько солёных капель, ибо, ровно как Ким не может позволить себе отступить, он также не может позволить своему сердцу биться после. Такая простая истина, что так долго доходила до воспалённого сознания омеги – Чонгука нет, значит и его быть не должно. Только так. По-другому не выйдет. - Возьми оружие, - просит, нет, даже почти молит Тэхён, не опуская своей вытянутой руки, пока альфа подчиняется и медленно встаёт на ноги. Такой красивый, мужественный, желанный. Думается вдруг Тэ. И только мой. - Нет, - Гук усмехается, облизывает потрескавшиеся губы, морщится мимолётно от пощипывания и, наконец, решается посмотреть в последний раз в карамельные глаза, вспомнить, как любит и как любим. И что-то трепетно-острое расползается шрамами до желудка при виде любимого. – Если хочешь, стреляй. Если веришь, что так будет лучше, то, прошу тебя, сделай это, только не плачь, лисёнок, - альфа шепчет, просто потому что боится ещё больше напугать своего омегу, он даже готов покорно опуститься на колени и подставиться под дуло пистолета, только бы его Тэхёну больше не пришлось страдать из-за этого. - Я не… - попытка по кускам выстроить защиту заново идёт неровными трещинами и осыпается под ноги в тот момент, когда Тэ чувствует, как солёная капля прожигает, будто насквозь, порез на щеке. Они запутались и погрязли в потоке запутанной, бессмысленной лжи и жёстких обстоятельств, над которыми не было ни капли контроля, будто то кукольный спектакль, где судьба их решена была руками кукловода, но разве это правильно? С каких пор кто-то из них способен строить из себя преданного, на всё готового, пса, что глотку перегрызёт даже тому, кто отражение собственной души? Лёгкий взмах руки и в тишине дома раздаётся глухой стук, стукнувшегося о паркет, пистолета. Чонгук не удивлён, что ему это позволили, он делает шаг вперёд и касается ладонью чужой щеки, нежно, аккуратно, проводя большим пальцем по контору тонких губ, на которых уже подсыхала кровь. Делает ещё шаг и ловит губами собственными судорожный вздох омеги, не выдерживает – впивается, словно изголодавшийся вампир, держит крепко широкими ладонями лицо Тэ и насытиться не может дыханием чужим, но родным. У Тэхёна губы жжёт, и лёгкие гореть начинают из-за нехватки кислорода, но он только жмётся теснее, цепляется ослабевшими пальцами за рубашку Чона и дёргает на себя, словно говорит тем самым, мол, ближе ближе, а ближе уже некуда, между ними и сантиметра свободного нет. Но кажется, что всё ещё пропасть – перепрыгнуть надо, преодолеть, вспомнить тепло любимого тела. Чонгук всегда нежный и внимательный, но сегодня руки его не слушаются, сдавливая чуть сильнее кожу под рёбрами, оставляя красноватые отметины, он чувствует чужую дрожь, как свою собственную, и лёгкие наполняются невероятно притягательным запахом печённых яблок, что альфа жадно вытягивает с шеи. У Тэхёна руки дрожат, он пытается зацепиться ладонями за края расшатавшегося комода, но те всё время соскальзывают, и остаётся лишь теснее прижиматься к мужу, смыкая на его пояснице ноги. - Я упаду, - тихим, хрипловатым шёпотом. - Никогда не позволю. Взгляд блестящих, тёмных глаз и верить хочется, даже нет, не верить, а доверять, всего себя отдать снова, как раньше было и чтобы уже никогда иначе не было. Гук вновь медлит, желая сполна насладиться каждой секундой, Тэхёну вновь не терпится, он толкает младшего в плечо, ступает на пол, чудом избегая осколков, манипулирует легко и непринуждённо, заставляя покорно опуститься на залитый вином диван. Боже, когда они успели разлить вино? Светлая обивка с бордовым пятном чуть противно хлюпает, пропитывая брюки. Чонгук дёргается и вглядывается в глаза напротив – придётся выкинуть. Тэхён улыбается в ответ – прямо сейчас. Гостиная заливается голубоватым светом луны, что растекается лёгкой вуалью по молочной коже, искрится в любимых глазах и тонкой паутинкой вплетается в русые волосы. Чонгук смотрит и насмотреться не может, касается, а всё мало. Его пальцы очерчивают неясные узоры по крыльям плеч, проходятся по груди, рёбрам, собственно оставленным синеющим пятнам, сжимаются на бёдрах Кима, в нетерпении украшая ещё несколько сантиметров кожи красными полосами. Слуха касается сдавленное шипение, и альфа дёргается в испуге. - Больно, лисёнок? – Спрашивает Чон, смачивая засохшие губы влажным языком, едва сдерживаясь от того, чтобы не дёрнуть Тэ на себя в отчаянном желании заполнить собой, прочувствовать каждой клеточкой исходящий от него жар, и ощутить дуновение того самого важного чувства, которое настойчиво будет шептать где-то в сознании о правильности происходящего. Тэхён вертит головой, разметав свои волосы в беспорядке, судорожно облизывает губы часто-часто и шумно втягивает носом воздух, сжимая в пальцах спинку дивана. Ему не больно. Ему никогда не бывает больно, потому что его любимый всегда внимательный и нежный, а так, порой, хочется перестать тонуть в невыносимой нежности и захлебнуться в чём-то диком, быстром, так, чтобы колени саднило, так, чтобы терять нить реальности, но при этом сполна ощущать себя живым. Тэ знает, как для младшего важны все детали, каждая секунда, но у него сердце в груди колошматит со скоростью света и в голове вот-вот что-то лопнет, он смаргивает пелену, вглядывается в тёмные омуты и просит: - Хочу, чтобы больно, Чонгукки, - хриплым голосом и, кажется, вот-вот заплачет. Или ударит. Трепетная хрупкость тает подобно иллюзии или кусочку сахара на огне, вместе с чужим самообладанием, и рождает что-то новое, будто какие-то невидимые замки осыпаются на пол, открывая двери неизведанному, что подарит новую интерпретацию привычному. Чонгук сдавленно рычит и буквально с ума сходит от узости, жара, от Тэхёна, что с каждым несдержанным толчком, пронзительно стонет, запрокидывая голову назад, позволяя видеть как на шее блестят маленькие капельки пота. Младший собирает их языком, вгрызается зубами и зацеловывает после отметины, зная – не отпустит, никогда, не за что. - Я люблю тебя, - с каким-то отчаяньем произносит Тэ, когда дыхание успокаивается, а удовольствие тёплой волной окутывает тело и трепещет где-то на кончиках пальцев. Он укладывает голову на чужое, крепкое плечо, ловя слухом стук сердца Чонгука, находя в этом долгожданное умиротворение. Чон позволяет себе мимолётный, облегчённый вздох – его любимый, трепетный лисёнок вернулся и не денется больше никуда, альфа вплетает пальцы в русые волосы, оставляет лёгкий поцелуй на макушке и смеётся тихо. - Может, всё же разведём... - Может, тебе челюсть сломать? - Ким дёргается, кривя губы в недовольстве, намериваясь выскользнуть из чужих рук, однако те держат крепко. - Ты не дослушал, Тэхён. Может разведёмся, чтобы я мог снова на тебе жениться?