Engel Lilith/Матерь Тьма

Слуга судьбы, случайности, царей,

Погрязших в безысходности людей.

Отравы, войны, хвори убивают,

Но мак и чары в мертвый сон вгоняют

Не хуже твоего.

Так спесь свою развей,

Сон краткий прочь!

Как только он растает,

Мы навсегда проснемся,

Смерть, тебя не станет. ©

***

— Гарри, ты мое солнышко, ты мой родной сынок! Мама любит тебя. Папа любит тебя. Гарри, береги себя! Будь сильным… Вначале не было ничего. Только темнота. Думает, что вряд ли кто-либо действительно знает — что значит не существовать. Просто раствориться. Стать черным воздухом, стать материей ночи. Думает? Нет, разве оно умеет думать? Одно голое сознание, вне пространства и времени. Ничего нет сплошь. Но вдруг! Кое-что меняется. Оно видит что-то знакомое ранее. Цвет? Форма? Звук доносится из глубин невидимых и неведомых. Крик. Вопль, вещающий о смерти. Понимает, что это — смерть. Чувствует… Оно мерцает зелеными искрами. Тлеющие угольки в огромном камине вселенной — это уходящая против воли жизнь… Они, почему-то, зеленые. Они растекаются, уже не угольки, а какая-то медно-зеленая плазма, как расплавленный изумруд, как ртутная хвоя. Он, жидкий изумруд, спутывается в сети, похожие на паутины, растет, раскручивается… Держит ее… Эту крошечную нить — паутинку жизни, прилипшую к кончику указательного пальца. У сознания есть тело? Силится не отпустить… Нельзя! Еще столько всяких нельзя… Но все тщетно. Нить растворяется в небытие, куда несется душа. Безумный водоворот теней засасывает. Ну, конечно! Душа. Призрак. Воспоминания о этих вещах неточны, расплывчаты, словно та росистая, серебристо-зеленая нить. Эта паутинка лишь вязкий субстрат, оставленный кем-то… Чем-то? Чем-то — кажется правильней. Оно ползает в вольере затухающего подсознания. Оно взрывается последними яркими вспышками. Оно скитается, рвется, натягивает складками пространство, как черную простыню. — Что ты такое? Мимо образуются планеты и звезды, воды расступаются под континентами, суша испещряется лабиринтами дорог, зарастает постройками. Страны, леса, горы — все проносится мимо. Оно летит по пустым улицам, изредка подсвеченных тусклыми, совершенно бессмысленными фонарями. Ночь, снег, проливной листопад, красные ягоды крови. Мимо. Дома, что давно уснули. Жители, чьи кости истлели. Мимо летят полюса, времена года, чьи-то фигуры, лица… Повсюду жизнь, только не в ней… не для нее… не внутри нее… Ищет кого-то в этом наполненном людьми и одновременно пустом городе. Одни тени, недописанные голограммы, попытки плоти — фиктивное человечество. Здесь царит разочарование в каждом окне, в каждом здании и каждом проспекте бесконечных улиц. И только шипение каких-то помех, будто несмолкающее испорченное радио. «Мама… мамочка…» Она не хочет найти его здесь… Нет. Не хочет. Кого? Кого она ищет… Мальчика? Сына? Любовника? Господина? Это все бред — она нечто давно почившее… Как все в этом мире эфира и шатких галлюцинаций. Но… что значит этот свет в конце заброшенных трущоб, идущий за ней следом? … — Что я? В топких лучах просматривается силуэт. Он удаляется. Лучи света из диагонали улицы хватают его и утаскивают в своих сияющих щупальцах. Разве могла забыть? Никогда! Ни за что! Так ждала своего маленького мальчика. Еще с детства, играя в дочки-матери, приучаясь заботиться, охранять, обожать свое дитя, она видела его свет, идущий к ней из тумана будущего. Первый удар сердца его в ней — сыночек — это было само божье провидение, будто все силы земные, вся любовь создателя, все самое чистое и прекрасное расцветало в ней, будто небеса целовали ее слезы, которые лились от счастья, что она создала чудо. Безо всякого колдовства — слепок природы — невинное, крошечное, лучезарное существо, с огромными внимательными глазами. Их сердца стучали в унисон, намертво сплетаясь в пуповине… «Ма… мама…» Она бежала на голос, но тьма лишь пуще сгущалась. Детский плач прокатывался жалобным эхом под кожей, отчего становилось муторно и совершенно безысходно. Брусчатка под ногами вибрировала в лихорадке, фонари разбивались сами собой, осколки их носились повсюду и жалили остряками кожу. Она мурлыкала материнскую теплую колыбельную, вспоминала лучшие моменты. Самые сладкие поцелуи младенца залечивали любые раны. Обнимать его, завернутый в плед бесценный комочек, пахнущий молоком, — это высшая награда небес. Учить его говорить, слышать первое заветное слово, произнесенное им, новым человеком, частичкой ее, ее плоти и крови, беззубым божеством… Держать его, страховать от падения, когда он делает первые в своей жизни шажки, раскрывать объятья, чтобы поймать, когда малыш несется навстречу. Так быстро учится. — Мальчик мой, душа моя, мое сокровище… Она видит в конце длинного тоннеля слабое свечение, корзину на свету, лишь бы хватило сил доползти к удаляющейся цели. В корзинке уют, оттуда доноситься треск детской погремушки, иногда младенческие всхлипывания. Такие родные бессвязные ауканья. Бежит, а корзинка все удаляется, но, наконец, она настигает ее. «Мамочка…» Младенец завернут в белые пеленки, однако, стоило взять ребенка на руки, поспешно достав из корзины, белизна пеленок сереет, мертвеет, в некоторых местах просачивается кровавыми пятнами. Кто-то внутри кряхтит, задыхается. Это приводит ее в ужас, и она срочно раскрыв полотняные края, замирает от отвращения. — Нет! Нет! Господи, нет! — Она выронила из рук сверток дьявольского младенца, изуродованного, мерзкого, сморщенного… Упав на уличную брусчатку анафемский сын-страхолюдина разбился на кусочки кровавого льда и мяса. Тут же, из пустоты раздался невыносимый, раздирающий смех в высокой надрывной тональности. Отовсюду! Он слышался практически везде… От него нельзя убежать, закрыть уши, перекричать… «Почему ты настолько глупа?» Она просто рыдала. Этот кошмар! Опять! Он был худший из всех! Жуткий смех звенел потусторонним эхом, словно разбивающийся тонкий хрусталь. «Но нужно отдать должное, ты каждый раз злишься и отчаиваешься по-разному. Это развлекает. Как впервые. Жаль, жизнь тебя ничему не учит. Да, и смерть, кстати, тоже». — Пожалуйста, умоляю, замолчи… Замолчи! — Она напрасно закрывала уши. Жуткий смех сменился беспощадными комментариями. «Знаешь, однажды, давным-давно в голодную пору войны была такая история про обезумевшую мать, которая убила своего ребенка. Не из националистский предубеждений, а так, в помешательстве. Галлюцинации от голодовки были настолько сильные, что она видела в нем сугубо — еду. Так вот, она его убила, сварила и съела. Она позже оправилась, пришла в себя, поняла, что совершила, покончила с собой как полагается. Только бестолковая мамаша не знала, что в аду заведена традиция — показывать матерям убийство их детей, снова и снова. Она видела и переживала целую вечность, от вечности к вечности. Разве не для изощреннейших гурманов подобная пытка? А у меня каждый раз получается все искусней внушать тебе чувства защищенности, теплоты, любви, а потом так… гениально пытать этим твоим «самым ценным»… И ты по-прежнему веришь, идешь и идешь на казнь наслаждаться гильотиной, снова и снова умирать. Это твой личный ад. Я — твой личный ад. Отправляйся обратно в лимб и забудь все это, а потом проживешь свой кошмар заново, или умри окончательно. Покинь эту плоть. Что тебя держит?» Она неистово рыдала. — Покажись! Кто ты такой, гад? Где ты? Это не я! Я не убивала своего ребенка! Мой мальчик… он жив, я знаю… Покажись, ты, я не боюсь тебя! — Сквозь пелену падающего лохмотьями сгоревшего серого пепла она разглядела силуэт, кого-то стоящего достаточно близко. «Убила, и напрасно. Щит жертвы и есть убийство. Твой ритуал обрек его… теперь Смерть заключит договор и с ним…» В густой, враждебной темноте, плотном и тягучем, как жидкая патока, тумане, выделялись два кроваво-красных глаза, следящих за кричащей в истерике девушкой. — Я знаю тебя… — Напрашивался ужасный ответ. Куски туманного пепла, падающие вокруг нее, сменились лютым морозным ветром, продувающим до кости, несущим обжигающие кожу, жалящие крупицы льда. — Ты тот, кто убил меня, — Нутро сжалось в калачик, в ушах гремело давление, мышцы передергивало в припадке паники. Она знала ради чего стоит держаться на ногах. Как он мог убить ее? Ее тело ощущалось живым, каждый орган работал сейчас на износ, мурашки страха усеивали кожный покров. «Произошло чудо. Удивительная проницательность. Похвально, но абсолютно бесполезно. Знание этого факта не дает ровным счетом ничего. Ты — часть застрявшего в моем теле разума. Ты паразитируешь, пользуясь тем, что я не могу умереть». — Что было в прошлый раз, когда я вспомнила? «Каждый прошлый раз ты забываешь. Стоит мне дотронуться до тебя, Лилит, ты отправляешься в лимб. Там живут очень глупые призраки, которых удерживает что-либо земное». — У меня есть сын… — Все отчетливей она воображала детскую колыбельку, маленькие, любимые руки, тянущиеся к ней, крошечные ладошки с расставленными пальчиками. И то, самое великое слово, которое произносили губы малыша. «Забудь. Ты даже никогда не вспомнишь здесь его имени, потому что ты — прах. Тобой отобедают черви. Смирись». — Ложь! — она смело вскинула подбородок, будто принимая вызов. И тут же поняла, что совершенно зря бравировала перед монстром. Ведь, натуральным монстром же! Ощутив невидимый удар в грудь, она упала навзничь и продолжила пятиться уже ползком, дальше от надвигающегося демонического выродка. — Я помню имя. Мой сын… — лепетала она, заметив тонкие, ветвистые, извивающиеся плети, выходящие из его позвонка по всей длине. Они тянулись, чтобы душить ее. Странно, но ей показалось — это были те же зеленые нити, за которые она хваталась, чтобы выбраться из небытия или лимба. За спиной ее мучителя загорелся яростный свет. Белый луч лился из неоткуда, из-за чего засвеченное лицо парня невозможно было разглядеть. Лишь змеевидные плети, прикрепленные к его телу. «Какая разница? Ведь его нет в живых. Я убил и тебя, и твоего сына. Но, ты не вспомнишь и этого в следующий раз». — Гарри! Его звали Гарри. Гарри… Воскликнула она из последних сил, кнут цвета смерти дотронулся до девушки, огромный шар света затопил их обоих, погружая в гулкий вакуум…

*** Май, 1991. Палата интенсивной терапии больницы для волшебников и ведьм имени Святого Мунго.

— Всем дежурным! Срочно! Пациент из затяжной комы вышел! — орал главный целитель во всю глотку, просунув голову в ординаторскую, расположенную напротив изолированной палаты. — Что за балаган? — Кто-нибудь видел, что пациент очнулся? Шаркающие шаги повсюду. Голоса задаются одним и тем же вопросом. По коридору будто телега протарахтела. Ощущения, словно мозг варится, череп распиливается. — Она шевельнулась! Я видел! Она шевельнула рукой, а потом этот крик… Она кричала. Кричала: «Га-а-рри-и»… — четко сымитировал санитар. — Лили, откройте глаза! — молвил заботливый голос. — Проснитесь! Вы уже можете очнуться! Вы с нами! Она с нами! — голос еще подбадривал кого-то. Какая-то ужасная сила вырывает с корнем. Сила втягивает в этот свет. Он льется непрерывными, режущими потоками боли, колючей, мокрой. Понимает в один миг, что глаза открыты. По вискам катятся острые, словно ножи, потоки влаги. Это все от яркого света. Ослепительного и ослепляющего до основания всего существа. Сознание? Умеющее моргать? Да, смыкать и размыкать веки. Моргнешь — становится легче, лучше смотреть, четче видеть. Необыкновенный свет из угнетаемых трущоб подсознания становится прожектором. Огромная лампа, зависшая прямо над этим телом, невыносимо светит в лицо. — Боль… — вырывается из груди. — Больно. Жив… Я жив! Первое — отвернуться! Закрыться! Прочь! Слишком ярко! Слишком бело… Больно. Жжет. Режет. Нет! Не только глаза… Все! Абсолютно все тело. Мышцы и кости. Вены и суставы. Нестерпимо. — Тише! Тс-с… — успокаивает кто-то. — Знаю, все болит. Такое бывает после десяти лет неподвижности, дорогая. — Дорог-а-я? — хриплый голос, какой-то дикий, низкий и особо притязательный в вопросе голос, словно рычание, сипение исторгает пациентка, пытаясь овладеть конечностями, но чем туже напрягается — боль еще больше сковывает. Старательно, досконально ощупывая собственное тело, рука натыкается на выпуклости мягких молочных желез. Грудная клетка поднимается от глубокого дыхания. Под ней бьется сердце. Сердце… бьется… — Прошу, успокойтесь, Лили. — Миссис Поттер, вам нужно соблюдать покой! Кто? Незнакомцы называют имя. Откуда она взяла, что это имя? Откуда вообще знала слова? Как моментально научилась говорить? И почему мысли путаются, а слова нет? Напротив, слова сами знают когда и что говорить. — И вправду… «дорогая»… — прокряхтела пациентка, резко посмотрев на незнакомца и пытаясь схватить его за отвратительно-лимонный воротник дрожащей, не слушающейся рукой. — Кто бы ты ни был… Помоги! Сейчас же! И, возможно… ничего ужасного с тобой… не случится… Что-то тонкое и холодное впивается в руку выше запястья. Внутрь вены вливается теплота. — Скоро все пройдет, потерпите. Я — целитель Беккет. Десять лет вы лечитесь у меня. Боль пройдет… уже сейчас. Пройдет боль? Скоро? Сейчас? Это быстро или долго. Рука немеет. — Как ты называешь меня? — сухие губы еле шевелятся. — Лили. Лили Поттер. Это вы. Лили? Мужчина или женщина? Нет. Пока всего лишь тело, лежащее под белыми лучами. Голова непроизвольно откинулась набок на высокой подушке в насильственном расслаблении от препарата. Чей-то силуэт был различим лимонным пятном на общем мерзко светлом фоне. — Мне кажется, у нее что-то психическое, — сказал кто-то целителю. — Мерлин, что с головой-то стряслось… — удрученно молвил другой лимонный халат. — Временная амнезия. Такое случается. Пройдет… я думаю. Зелье памяти у нас в наличии? Мы это обязательно исправим, миссис Поттер, вы главное соблюдайте покой. — Миссис Поттер? — она чувствует мышцы лица, может нахмуриться. Чувствует твердые кости в локтях, может опереться. Чувствует веки, может состроить мимическую гримасу смешанного непонимания и недовольства. И почему-то ненавидит человека, говорящего с ней, хочет убить целителя Беккета. — Конечно: миссис Поттер, — уверил Беккет, тут же оглянувшись на санитара, тихонько шепнув: — боюсь, как бы наша дорогуша рассудком не повредилась. Похоже, убивающее заклятие стерло полностью мысли, мозг оказался девственно чист ото всех воспоминаний. Все же контрзаклинание, отражающее «Аваду» еще никто не практиковал… — А стоит ли оно того? — поморщился помощник. — Чтобы вот так. Десять лет плашмя, удивительно, как крыша совсем не съехала… — Какая чушь, — кто-то соболезнующе пробурчал, изумленно спросив: — она вспомнит? Хотя… она же едва открыла глаза, чего вы от нее хотели? — Миссис Поттер, ведь, кричала: «Га-а-рри-и!» — опять изобразил крик санитар. — Значит, она вспомнила своего сына. Пациентка разразилась смехом, который можно было счесть сардоническим, если бы от слабости и паралича лицевых нервов он не казался идиотическим, в возможно и довольно жутким, что вмиг обратило внимание лечащего персонала всецело на нее. — Сына? У меня нет детей… — брезгливо искривились ее губы. — Конечно, есть. Вы обе наши живые легенды, Лили, — сказал Беккет. — Вы и ваш мальчик. Только вам удалось отразить убивающее заклинание. Вы приняли на себя удар, что погрузило вас в длительную, истощающую кому. Ваш мальчик отделался легким испугом и незначительной отметиной, шрамом… свидетельством того, что претерпел покушение темных сил, — пациентка всем видом выражала заинтересованность и главный лекарь толково вел свою речь. — Это были вы, Лили. Вы спасли его, вашего сына, и всех… всех нас. Вы спасли магглов, всю магическую Англию, весь мир, пожалуй, после того, как Сами-Знаете-Кто напал на ваш дом. — Ах, Сам-Знаю-Кто… — задумчиво улыбнулась бывшая коматозница, приподнимая брови, в какой-то миг осознав, что левая сторона лица не подвластна контролю, что, наверное, делало ее улыбку достаточно уродливой. Целители, собравшиеся для консилиума выдерживали паузу, смотря не моргая на рыжеволосую женщину, выжившую после смертельного заклятия. Очевидно, целитель Беккет хотел спровоцировать воспоминания большим количеством информации, и роль спасительницы ей очень понравилась. — Это черный маг, мы не называем его имени. Он исчез, после того… — кто-то начал, но целитель Беккет перебил его. — Давайте дадим миссис Поттер время все обдумать. Лили, с вашего позволения, я сообщу… Я обязан сообщить вашему сыну замечательную новость… — Ах, сыну… Да, разумеется. Сообщите моему… сыну… — Все, кто находился в палате интенсивной терапии, просияли от восторга. — Гарри? Мой сын… Гарри? — Да-да, верно. Гарри. Гарри Поттер. Ваш сын, дорогая. Он прибудет в кратчайшие сроки…