Engel Lilith/Матерь Тьма

*** Суррей, Литтл-Уингинг. Июль, 1991.

«Сегодня чудесный день!» — подумал мальчишка, лениво сползая с належанного вещевого сундучка. Лежбища, укрытого вылинявшей простыней, служившего постелью для хиленького, щуплого, без труда умещающегося на нем ребенка, хватало, чтобы в полной мере ощущать эфемерный уют прокаженного дома на улице Тисов. Не то что бы обездоленный сирота был не рад своему крову или роптал на судьбу, давшую ему опекунов и каждодневную пищу с тумаками, понуканиями и воплями о его неполноценном развитии, на самом же деле мальчик элементарно не знал: как оно там бывает в других семьях, где к приемным детям относятся по-другому, обнимают ли, балуют, кормят безвозмездно? Он тщедушно любил то немногое тепло, что оставалось. В основном в его сердце, а не вокруг. Сегодня был замечательный день не потому, что его не должны бить или указывать на висок с целью подчеркнуть ненормальность, или не принуждали бы мыть полы в прихожей и кухне, просто свежий утренний дождик плакал на стекле о заветных желаниях, говоря в полтона «проси, проси, и дано будет…» Мальчик понуро взглянул в окно, но погода ничуть не испортила торжественной атмосферы праздника. Сегодня сбудутся невозможные мечты. А это не те пресловутые и очень дорогие подарки, кои не каждый способен себе позволить, плывущие в загребущие ручонки его кузена Дадли, на которые толстяк, разодетый как пижон, в новеньком, утюженном костюмчике, еще и матерился по чем свет. Это не та идиллия домашнего очага, ждущая именинника в море внимания и всяческих угод его разлюбимейшей персоне. Все это не имело никого отношения к Гарри, воспитанному на манер кнута и… кнута. Пряники из собственного воображения мальчишка извлекал по факту того, что увесистый ожирелый кулак дядюшки пока не зашиб его, что твердая неумолимая скалка тетушки мутузила его только за плохо вытертую пыль с мебели, что их сын Дадли использовал немощное тельце двоюродного брата в качестве сидения, чем за малым не выдавливал из Гарри кишки, лишь когда Гарри вылазил из своего захламленного чулана и попадался на глаза нерадивому родственничку. Сегодня же даже кухонная утварь, словно подбадривая, улыбалась Гарри, что-то бормотавшему себе под нос, пока он обычно перемывал всю посуду, сброшенную в раковину. И он лукаво подмигивал своему так уже почти по-взрослому важному, горделивому отражению в зеркальной поверхности намыленного металлического черпака. Бережно сложив полотенце на спинку стула, Гарри радостно удалился из общей комнаты, как подобает. Ведь ему сегодня подарили целый и ненадкушенный бутерброд. О чем еще мечтать парнишке его возраста? У него есть то, чего нет у других. Он нечаянно вспомнил и об обратной стороне — за все эти блага любимая родня его не раз упрекнет. Все-таки слезных оплеух ему доставалось гораздо чаще в последнее время, после того как какой-то проказливый горе-шутник решил отправить мальчику оповещение о том, что тот, якобы, волшебник. Несчетное количество сов тогда налетело, буквально оккупировало территорию двора. Они летели с весьма идиотскими письмами, все как один зачисляющими Гарри в несуществующую школу. Мальчик чувствовал всем нутром, что эта птичья атака к добру не приведет, когда дядюшка Вернон восторженно объявлял: «Петуния, у нас на ужин совятина!» Но сегодня, по пробуждению, Гарри на короткий миг заподозрилось нечто невероятное, неестественное: вдруг он в самом деле волшебник? На сей случай у него были припасены наиболее абсурдные грезы. Было и еще одно желание. Невыполнимое, режущее до кости, сочащееся гниющей раной. Больное, глупое, такое тайное и священное, что никогда не пересилишь себя произнести вслух. — Пожалуйста, пусть меня кто-нибудь полюбит, — тихонько прошептал свое желание Гарри. Однако же сегодня он постарался, ибо дата его рождения превратилась бы в еще один к ряду бессмысленный, темный день детской, туманной, убогой жизни. День его рождения, будто несчастный случай вымученный в календарных цифрах, являющихся отсчетом искупления роковых грехов предков, напоминал о родном человеке, которого Гарри никогда не знал. О маме. Он не знал ее, но любил безумной, пропащей любовью. Он был благодарен ей за каждый вздох, сделанный для продолжения его дрянного существования. Он представлял ее боль в этот страшный день, поскольку видел по телевизору роды, переданные на массовое обозрение безобразным скучным сериалом. И то, как женщины корчатся от страданий, привело Гарри в состояние панической тошноты и отчаяния. В столь нежном возрасте мальчишке многое довелось узнать об отклонениях, встречающихся у детей, об уродцах с хиленькими туловищами и огромными черепушками, с различными физическими или психическими пороками. Дядя Дурсль слишком часто называл Гарри недоноском, чтобы мальчик не заинтересовался данным вопросом. И чем больше Гарри думал об этом, тем отчетливей проникался сочувствием к тем, кто и впрямь был обделен чем-либо. Он испытывал горечь за тех странных созданий, непонимающих зачем они вышли на свет божий. В то же время Гарри пропитывался нескончаемой благодарностью к маме, что она родила его нормальным. Так как у него было все для полного счастья: две руки, две ноги, никакой лишней конечности, за спиной не торчал хвост и рот у него располагался на том месте, где должно, а не где-нибудь на щеке или животе. Иногда ему казалось, что лучше жить без рук, чем приспосабливаться и свыкаться с потерей мамы. Хоть он ее совершенно не помнил, — Лили Поттер, погибшую в автокатастрофе, — она все равно присутствовала в каждой клеточке сыновьего тела. Сколько раз Гарри пытался спрашивать тетю Петунию, — родную сестру его мамы, — о всех обстоятельствах смерти родителей, столько же раз получал смачных подзатыльников и вероломных ругательств. В страхе быть пойманным с поличным Гарри искал в альбомах семейства хотя бы единственное фото человека, ставшего для него небесным божеством, и ничего не находилось в архивах Дурслей, кроме фиксированного набирания в весе по мере взросления кузена Дадли с каждым новым снимком от младенчества до настоящих времен. Гарри даже не знал где находится могила людей, подаривших ему жизнь, мир, любовь, потом уж смирение. Куда ему можно прийти, расцеловать почву с благодарностью и скорбью, рассказать свои тягости, оплакать родных? Вряд ли опекуны заботились о Гарриной психике, из-за чего скрывали место погребения. Лишенный наглядности в виде мраморной плиты, в отсутствие урны с прахом или еще каких-либо похоронных атрибутов, мальчик смел иногда фантазировать, что мама живет где-то далеко, что ей пришлось отказаться, бросить ребенка. Он грелся этой мыслью. Он никогда не стал бы винить мать. — Пусть мама будет жива, пожалуйста… — взмолился Гарри, проглотив горькие слезинки и хлюпнув носом. — Я же волшебник. Хочу, чтобы она жила… — Колючие слезы щипали под веками, когда Гарри зажмурился и обреченно выдохнул острую боль из груди. Вскоре, с толикой тоскливого упования на авось, мальчишка уснул, свернувшись калачиком в своей каморке под лестницей, в холодных объятьях одиночества. Следующий же день проносился ровно по заданному плану: те же миражные сновидения, скука, уборка в саду. Ближе к полудню опекуны организовали воспитаннику шикарнейший подарок — решили уехать по личным нуждам втроем, а Гарри оставить в домовладении одного. Едва захлопнулась дверь, с суровым наказом дяди Вернона «никому не открывать и вообще не подавать признаков жизни», Гарри замкнул щеколду изнутри дома и аж присвистнул. Нужно было еще прибраться в прихожей, начистить всю обувь, положить белье в сушилку, но Гарри не печалился по этому поводу. Его стращали рассказами о беспризорниках и ужасных приютах, где детей мутузят розгами за любую мелкую провинность. Так чего же ему пинять на свою оплошную долю? Вероятно из-за того, что после обеденного часа у Гарри свело желудок, а заглядывать в холодильник было слишком опасно, — как правило о таких преступлениях всегда становилось известно Дурслям. Мальчик пытался отвлечься, слушая песни по радио. Вдруг раздался стук в дверь и Гарри пришлось подставить стул, чтобы посмотреть в глазок, ибо дядюшка Вернон всегда горланил у входа, подгоняя мальчика. Значит это кто-то другой. На крыльце стоял незнакомец в сером сюртуке, кажется, немного волнуясь, потирал подбородок. Однако на его узком лице различалась мельком озаряющая черты полуулыбка, и в принципе, мужчина производил впечатление добропорядочного гражданина. — Дома никого нет, — сказал Гарри, тут же об этом жалея. Голубоглазый взгляд неизвестного нацелился на дверной глазок, куда таращился Гарри. Отрок моментально закрыл глазок и слез со стула, затаившись. — Тогда с кем же я говорю, позвольте спросить? — спустя несколько секунд молвил человек за дверью. — Никем. — «Если это заказчик дрелей, коими торговал дядюшка?» — в страхе подумал Гарри. — Если вам нужна дрель, приходите сегодня вечером или завтра днем, когда все будут дома. — О, я невеликий ценитель дрелей, молодой человек, — судя по голосу некто за дверью улыбался. — Ну-с, ежели действительно никого из взрослых нет, можно хотя бы узнать юношу, с которым я имел честь пообщаться? — Это не важно, — откликнулся мальчик и отпрянул подальше от двери. — Я… я просто Гарри. — Гарри Поттер, который как раз-таки мне и нужен? Гарри, который в этом году зачислен в школу чародейства Хогвартс? — Дядюшка Вернон сказал: если сюда заявятся какие-то волшебники, гнать их ссаными тряпками, — рассудительно пробубнил мальчишка в дверную щель. — Надеюсь, ты этого делать не будешь, Гарри? — настойчивый визитер почти забавлялся. — Слышали бы твои родители, наверное разразились бы смехом. — Что? — мальчик шокировано воскликнул, не выдержав и быстро отворяя дверной замок. — Вы знали моих родителей? — с криком распахнул он створку двери, щурясь от яркого солнца и задирая голову, дабы получше разглядеть высокого худощавого анонима. — Я не только знал Джеймса и Лили Поттер, — присел на корточки человек в сером и внимательно всмотрелся в глаза Гарри. — Они были мне близкими друзьями. Для всех остальных, таких же волшебников, они были добрыми товарищами. И ты тоже волшебник, Гарри, — мужчина горестно усмехнулся. — И ты просто копия своего отца… — Но волшебства не существует, — помотал головой Гарри, резко начав испытывать что-то схожее с кислородным голоданием и чувствуя, будто все внутренние органы в его теле синхронно мандражируют, покуда услышанное доходит до сознания. — О, ты ошибаешься, маленький Гарри Джеймс Поттер, — нахмурился загадочный мистер. — Волшебство еще и как существует, а тому доказательство твоя мама вышедшая из комы… — Мама? — недоуменно насупился мальчонка, перебивая господина-друга-семьи. — Да, твоя мама, Гарри, — подтвердил мужчина. — Она жива. Бессчетное количество колотящихся в груди секунд, мальчик стоял, словно истукан, обалдело пялился в лицо незнакомца. Через неизвестно сколько времени, секунд, минут или целой вечности, Гарри обескураженно вцеплялся ладонями в свои локти, потом волосы на голове, наверняка походя на форменного дурачка. — Она жива? — переспросил он, растерянно захлопав ресницами, моляще глядя на внезапного визитера, как на посланника небес. Его желание сбылось? Душа его постепенно заполнялась смыслом, а разум хватался за соломинку реальности, дабы его не унесло в бездну волнения. — Да, Гарри, — кивнул собеседник. — Лили Поттер жива и пришла в себя. — Я точно волшебник, — шепнул Гарри. — Получилось… мое желание… оно сбылось… — мальчишка немного попятился. В его крови бурлило энергетическое торнадо из разных эмоций, и чересчур преобладало подозрительное беспокойство от фантастичности этой сцены. Он еще боялся, что незнакомец сейчас испарится, как стекло в зоопарке, или окажется, что все это лишь сон. — Гарри, разве твои опекуны не говорили с тобой об этом? О магическом мире, о твоих родителях? — видя, что Гарри пока не может ответить ничего внятного, а в зеленых глазах ребенка смешались не меньше, чем все чувства на Земле, мужчина продолжил рачительно: — меня зовут Ремус Люпин. Как я уже сказал, я был хорошим другом вашей семьи до трагедии… — До автокатастрофы? — Боюсь, что нет, Гарри. Кто такое тебе сказал? Трагедия семьи волшебников заключалась отнюдь не в автокатастрофе. Я расскажу тебе по пути в Лондон. — Мы отправимся в Лондон? — Конечно, тебе долго собираться? — Нет, минуту… а моя мама… — запнулся Гарри на этом чарующем слове, еще не ведая как это переварить, но уже расцветая, оживая, позволяя счастливым эмоциям растекаться по всему телу. — Да, да. Конечно, мы навестим Лили в больнице.