Французский парадокс

      …Ром.       Наверное; точно не знаю.       И ещё тропический коктейль. С корицей, на которую у меня аллергия. Так что пишу вам, дорогие друзья, из госпиталя, лёжа в кроватке. Я отбросил в сторону цифровую бумагу, игрался с ней последние полчаса. Написал послание маме, папе, друзьям и завещание от нечего делать. Робот-врач прописал два часа отдыха; я пролежал час, чтобы не казаться совсем безответственным (передаю привет, Терри). Теперь пора уносить ноги.       Бостон, ненавистный город, ожидал, когда я попаду в его объятия. А начальство в «Монгерли» не собиралось давать мне неделю отгулов. План был таков: забежать домой, переодеться во что-нибудь утончённое — например, рубашку с подтяжками и джинсы; перекусить в фаст-фуде напротив отеля и сесть на двенадцатичасовый гиперпул до центра Бостона. Овенден дал мне номер навигатора Эллиота: без проблем найду его в любое время.       Сегодня утром прислали обширное досье на этого парня и фотографию.

***

      Так вот, фотография заставила меня покрыться мурашками. Небольшое лирическое отступление перед тем, как поведаю главное: я клюю на парней, надевающих обтягивающие джинсы и шорты, возбуждаюсь, когда сексапильная штучка с прокачанной задницей приоткрывает пухлые губы, давая понять, что она готова что-нибудь да пососать. То есть, являюсь обычным представителем бисексуализированного до невозможности поколения. Но иногда заглядываюсь на аристократов, которые возводят глаза к потолку, видя мою развязную улыбку, и стремятся ретироваться прочь, если я распускаю руки. Они совсем другие, а вслед за этой мыслью появляется ещё одна: с ним, наверняка, интересно поговорить. Опасная тропа, заставляющая воспринимать человека как личность, познавать внутренний мир…       И однажды я клюнул: влюбился в него, как звезда в экзопланету.       Теперь вы должны узнать кое-что ещё: я фетишист — сопротивление буквально срывает мне крышу. Я хочу, он — нет, я хватаю его за руки, прижимаю к стене, он бьёт меня по щекам, я стаскиваю с него штаны, он царапает мне спину короткими ногтями, я силой раздвигаю его ноги, он оставляет ссадины у меня на животе, я прижимаю его запястья к полу, он вопит «На помощь!», я усердно ласкаю его шею, пока он пытается свернуть мою… Под конец прелюдии по моему лицу стекают ручейки крови, а у него на коже алеют свежие ссадины. Я описал момент, который поставил крест на первой любви. Того мальчика звали Эндрю: девственник, возвышенный над всем мирским. Поначалу мне нравилось наше времяпровождение за интеллектуальными беседами, философскими диспутами и научными экспериментами. Мы вместе работали в «Монгерли». Эндрю не требовал от меня верности, и я не был верным. Господи, мы всего-то поцеловались пару раз, а потом я попытался склонить его к сексу и не изнасиловал только потому, что нам обоим понадобился врач для обработки ран. Он сломал мне нос, а я вывихнул ему руку.       В пострадавший инвентарь стоило добавить три порванных презерватива.       После этого Эндрю уволился с работы: убежал, сверкая пятками. По своим каналам я узнал, что он устроился в Квантовый центр в Оттаве. Я следил за его успехами года два, постоянно подавляя желание приехать и хотя бы объяснить, что не маньяк… А когда почти собрал чемоданы, узнал, что Эндрю женился на молодой особе по имени Мэй. Девушка оказалась иммигранткой из Японии и выглядела счастливой рядом с мужем. Я представил, каким жалким буду, если покажусь в его доме, успокоил себя мыслью, что Эндрю есть о чём переживать, чтобы не вспоминать о моём свинском поступке, и удалил его IP со своей базы.       Конец лирического отступления. Проблема заключалась в том, что Эллиот Верцнер был очень похож на Эндрю. Такой же бледный — видимо, целыми днями просиживающий в лабораториях; с такими же тёмными глазами, будто созданными для гипноза; с такими же чёрными, как чёрная дыра в представлении XXI века, волосами.       Они были похожи: это плохой знак, Вселенная, или ты прикалываешься?

***

      В час дня мы прибыли в бостонский «Логан» — аэропорт, переоборудованный под гиперпулы лишь на пятьдесят процентов: на соседних полосах пассажирам предлагали экзотические самолётные рейсы к Северному сиянию и экватору. Для таких, как я, самолёты тоже были экзотикой: без защитных капсул внутри, с сомнительной автоматикой — картонные коробки с шасси.       Беспилотное такси доставило нас к городскому терминалу, но там мне, как в долбаные средние века, предложили купить билет на такси за наличность. За наличность! Не слишком большое неудобство, если у вас есть наличность.       Я вступил в перепалку с менеджером, доказывая, что наличные деньги — анахронизм: никто не пользуется бумажками, есть же оплата онлайн. Менеджер вызвал начальника, и тот предложил снять двадцать долларов с карты через банкомат в аэропорту. Я вернулся в здание на машине, напоминавшей гольф-кар для спецназа, снял двадцать долларов, а когда возвратился, оказалось, что проезд на чёртовом такси стоит тридцать пять долларов! Опять поехал в аэропорт, выстоял очередь к банкомату, снял ещё тридцать долларов, чтобы точно хватило. Сел в такси к милому парню Дэйву, едва поверил, что с Бостоном ещё можно поладить, как увидел на приборной панели автомобиля — о, чудо! — терминал для безналичных транзакций. Я ненавязчиво поинтересовался в рабочем ли он состоянии; таксист ответил: «Да».       Это всё, что вам нужно знать о Бостоне. На этом я, блядь, прекратил пытаться понять этот город.       На встречу с Эллиотом я направлялся в безумно «приподнятом» настроении, слушая рассказы водителя о местных порядках. Он как будто забавлялся, наблюдая мою удивлённую физиономию в зеркале заднего вида. Как нет функции дополненной реальности? Почему нельзя воспроизвести голограмму на здание? Господи, компьютерные чипы, что, вправду в дефиците? Никаких телевизоров на всю стену? А как насчёт нанотехнологий? Термоядерных реакторов? Квантовых ПК? Атомных транзисторов? Репликаторов? Газовых ракет?       — Мы стараемся использовать только то, что нам реально нужно. Например, роботы в городе тоже есть, вопреки тому, что говорят СМИ, — разглагольствовал таксист. — Но они не занимаются обслуживанием людей, выполняют стратегические работы, понятно?       — Иной раз чашка кофе с утра тоже стратегически важна.       — Вам, ньюйоркцам, не понять. Человеческая жизнь ведь важнее кофе?       — Если чужая, то я выберу кофе.       Дэйв хмыкнул.       — Тут роботы входят в штат служб по чрезвычайным ситуациям. Выезжают на пожары, достают пострадавших из завалов, ищут людей в горах, под водой. А заказать чашку кофе, купить воды или добраться до дома в вечернее время мы и сами можем. Я слышал, что вы в Нью-Йорке даже в сортир предпочитаете ходить в сопровождении робота, чтобы бумагу подал…       — Как забавно, — отозвался я, когда он рассмеялся.       Дэйв продолжал говорить, повторял «Мы», «Мы», «Мы». Нью-Йорк, может быть, и вызывал во мне патриотические волнения, но я бы никогда не стал, даже вербально, собирать сброд, живущий в городе, в единую частицу. В Бостоне все считали друг друга семьёй — так сказал таксист. Сумочки поднести, дорогу подсказать — это они горазды, только попроси.       — Но зачем? Какой смысл, если придуманы роботы для ручной клади, а дорогу показывают компьютерные чипы, вмонтированные в здания? И это не говоря уже о сверхточных GPS, определяющих расположение нужного объекта с гигантской точностью.       Дэйв неопределённо пожал плечами, вздохнул.       — И почему истеричка в аэропорту не сказала, что такси оплачивается картой, чёрт возьми!       — Ты из Нью-Йорка, ты не поймёшь. — Он высадил меня у Гарварда.

***

      Стоило признать, университетская территория была в городе самой прогрессивной. Здесь я чувствовал себя почти как дома, с упоением шагая по солнечной плитке, такой же, как в Нью-Йорке. Между деревьями накинули наносетку, делавшую стареющее Солнце не настолько ярким. Повсюду сновали студенты, словно их выпустили из одного цеха клонирования — все в белых рубашках, джинсах, с планшетами и рюкзаками. GPS, регулярно возмущающийся посредством сообщений на экране очков, что ему мало чипов, определил местоположение Эллиота неподалёку от главного корпуса университета. Я надел на лицо дежурную улыбку.       Каковы шансы, что в нашем случае из противоположностей что-то получится?       Я заметил Эла издалека — он сидел на покрывале, его лицо освещалось мерцающим экраном планшета. Вся лужайка в надвигающихся сумерках выглядела, как океан непонятной, но шевелящейся субстанции теней и островков света, вокруг которого собиралась студенты.       Мой отец, перетрахавший половину Манилы во время войны на Филиппинах, твердил, что с женщинами — или мужчинами — не работала скромность.       — Если ты заприметил цыпочку, но боишься отказа, — говорил он, сжимая моё плечо, — используй правило трёх «не».       — Что это ещё за правило?       — Не говорить ей «привет», «как дела», «отлично выглядишь» — это всё банальная чушь. Не спрашивать разрешения присесть или присоединиться, чтобы она не могла ответить отказом. Не давать ей первой начать разговор: велики шансы, что она начнёт его со слова «нет».       Моя «цыпочка» сидела, скрестив ноги по-турецки, и медитировала над сочным шоколадным круассаном, аромат которого скрутил мои внутренности острым желанием поесть.       — Чтобы насладиться зрелищем, мне не хватило бы и эксасекунды.       Я уселся напротив него, с довольной улыбкой доставая из кармана сигарету. Но ожидаемой реакции не последовало: он не закатил глаза, не сощурился, не попытался сбежать.       Эл продолжать жевать.       — Эксасекунда — это почти тридцать два миллиарда лет, вдвое больше возраста Вселенной, — сдался я.       Его губы, измазанные в шоколаде, растянулись в улыбке.       — Ах, это был подкат.       — Да, слишком интеллектуальный, видимо.       — Спасибо за объяснение, я подумал, что ты из умников, — Эл откусил от круассана следующий гигантский кусок и подал мне холодную ладонь. Он молчал, пока никотин проникал в мои лёгкие; наши взгляды то и дело встречались где-то посередине между его губами, на которые пялился я, и моими запястьями со смарт-часами, куда смотрел он.       — Из умников?       — Ходят тут скауты из Нью-Йорка, пытаются заманить нас в научные проекты. В основном тем, что сыпят малопонятными терминами, заставляя поверить, что они только что открыли нам ключ к идеальной жизни, бессмертию, сыворотке правды — подставь свой вариант, короче.       — Вообще-то, я из Нью-Йорка.       Эл смахнул чёлку со лба, уставившись на меня.       — Слушай, так чего тебе надо?       — Трахнуть тебя хочу, — сказал я, проверяя степень его распущенности.       — Вот как.

***

      Эл вёл меня в квартиру на окраине студенческого городка, пока у меня в ушах звенело его пофигистическое «Ладно», словно я предложил книжками обменяться. Сколько бы СМИ ни твердили о сексуальной распущенности Нью-Йорка, существовали определённые правила съёма, скажу я вам. Ну, например, чипы в наших линзах и очках синхронизировались с медицинскими картами потенциальных партнёров, так что ещё до начала полового акта была ясна степень безопасности секса. Я-то знал, что Эл здоров, но у него очков — внимание — не оказалось. На улице в Нью-Йорке знакомились в основном посредством симпатий в тех же линзах-очках; если симпатия принята, начиналось живое общение. Я веду к тому, что диалог, подобный тому, что произошёл у нас с Эллиотом Верцнером, был необычен даже для меня.       Эл жил один, готовился к «миссии», которая, по его словам, была тайной. Ясное дело, он говорил о путешествиях во времени, но и не подозревал, что столкнулся с напарником. Поднимаясь на пятый этаж, я старался проанализировать ситуацию под аккомпанемент урчания пустого желудка. Может, стоило сказать Элу, кому он подставит задницу? Ну, чисто так, по-человечески. Хотя разве я должен об этом беспокоиться? Он не обратил внимания на то, как я решил к нему подкатить, не поинтересовался, почему я приехал в Бостон из Нью-Йорка, не попытался выяснить, как я оказался в студенческом городке, зачем выбрал его — неужели я должен был отвечать за чужую легкомысленность? «Или ты просто боишься, что если он узнает, всё сорвётся?» — прошептала совесть. Да ладно тебе, подруга: либо у Эла жёсткий недотрах, либо он настоящая шлюха; я в любом случае окажу ему посильную помощь.       — Тебе надо в душ?       Я не ответил, осматриваясь.       Ходили слухи, что у каждого жителя Бостона дома стоял старый персональный компьютер с системным блоком, мышкой и клавиатурой (в качестве алтаря ностальгии). ПК я не увидел, но восхитился огромным, от пола до потолка, книжным шкафом. Читает и трахается, великолепно. Он мог бы стать мне неплохой парой вчера утром. Я представил нас, сидящих у того скрипучего окна, в отеле Нижнего Ист-Сайда, голых, пускающих струйки отравляющего дыма старых классических сигарет друг другу в лицо, говорящих об устройстве мира. Если копнуть глубже, я тоже любил старые вещи: предпочитал табак электронным сигаретам, старый автомобиль — беспилотнику, дерево — пластику… Но мне нравилось то, как наука делала жизнь проще. Я не противопоставлял одно другому.       — Эй, ты…       — Роберт. Меня зовут Роберт, — не без сарказма ответил я.       — Ладно, если в душ тебе не нужно, тогда я пойду.       Я махнул на него рукой и сел на диван. В мозг снова начала просачиваться нервозность, вынуждая взять вторую сигарету. Эл пошёл в ванную приводить себя в порядок; минут через десять он появится: голый или обвязанный одним полотенцем, предоставив удобный случай потрогать все те места, о которых думает обычный парень при виде другого обычного парня. Сегодня утром я пришёл бы в восторг от такой возможности, но сейчас мне совершенно не хотелось с ним спать. «Отказываешься от секса? Ай-ай-ай, первый тревожный звоночек», — тут как тут появился внутренний критик. Секундочку, не надо беспочвенных обвинений: я хотел секса, я хотел Эла, но я не хотел своего партнёра по программе путешествий в прошлое. Я развалился на его раздолбанном диване, делая одну затяжку за другой, силясь вспомнить, когда в последний раз делил постель с кем-то, с кем мне потом предстояло общаться или работать. Нет, увольте, обычно такую неловкость я обходил десятой дорогой.       После инцидента с Каей (это случилось вскоре после неудачного романа с Эндрю, молодую сотрудницу изнасиловали прямо в лаборатории) «Монгерли» вообще запретила нам вступать в интимные отношения друг с другом. Если я до этого и спал с кем-то из коллег, исключительно в качестве одноразовой дружеской услуги: «Эй, Робби, я тут хочу порадовать парня горловой техникой минета, подставишь член?», «Роберт, у меня просьба, лиши меня девственности, а?», «Уолтер, ёбаный коллайдер меня заебал, пойдём спустим пар!». Постоянных отношений, выходящих за пределы постели, я избегал. Избегал. ИЗБЕГАЛ.       Скурив вторую сигарету, я подумал, что слишком уж много думаю.       Ну и что, что Эл похож на Эндрю? Это не означало, что мне придётся опять пережить кошмар, к тому же, я набрался ума и не собирался влюбляться. «Влюбляться» — пф, дикость. Во что я должен был влюбиться? В привычку говорить «Ладно»? В шлюховатость? В чистоплотность? Или в книжный шкаф с Фрейдом?       — Та-а-ак, значит, тебя зовут Роберт.       От неожиданности я выронил сигарету на пол: огонёк прожёг дыру в ковре. Моё сердце сбилось с ритма и принялось гонять кровь по телу в два раза быстрее под влиянием его голоса, рук, запаха. Он легонько ткнул меня в грудь, дождался, пока устроюсь на диване, и навалился сверху. Сразу же поцеловал в губы, словно мы встречались. Прошёлся языком по дёснам, коснулся языка. Ох, как же он коснулся моего языка! Если французам и было чем похвастаться, так это умением целоваться по-французски так, что по телу бежали искорки, а пах начинал тяжелеть.       — Роберт, — протянул он, стягивая с меня одежду.       Я промолчал: рот надо было использовать по максимуму, когда дело дошло до раздевания. И уж точно не трепаться о том, как Эл буквально затрахал меня до полуобморочного состояния, как он мастерски пытал меня своими ладонями, сжимал руки и ноги ровно до того момента, когда «ещё чуть-чуть» и будет больно, дополняя наш секс своеобразным перцем. Он был хорош — вот, что я думал, когда со мной закончили. К тому же, он промолчал насчёт моих меток, хотя обычно они становились предметом мудацкой дискуссии.

***

      Секс был. Секс был как Взрыв Сверхновой? В какой-то момент мне вправду показалось, что я нахожусь в космосе (во время оргазма потемнело в глазах), но после участия в эксперименте Планка, во время которого мы через дополненную реальность оказались рядом со Сверхновой и, разумеется, умерли, я стараюсь не использовать это сравнение. Если вам не представился уникальный шанс испытать на себе квадрильонный поток нейтронов и радиации, поверьте на слово: вы больше никогда не будете называть кого-либо «звёздочкой».       Равно как и «солнышком».       Секс был, как путешествие на сверхсветовой скорости? Что ж, моё сердце испытало определённый перегруз — уж больно приятными оказались на вкус губы Эла, — но я всё же был далёк от размазанной на отдельные атомы субстанции, которая бы осталась от человека после путешествия на скорости света. Секс затягивал меня, как чёрная дыра? Раздирал на части гравитацией? Мучил, как нерешаемый физический парадокс? Позволял быть в двух местах одновременно, словно фотон? Расслаблял? Напрягал? Менял? А чего я, собственно, ожидал?       Когда мы раздевались, упражняясь в языках, во мне трепетало лёгкое любопытство, которое, смешиваясь с возбуждением, надувало в груди воздушный шарик. «Надо же, как неожиданно повернулись обстоятельства, — думал я. — Хорошо, что Эл оказался Элом: на задании я не буду лишён радости трахаться в своё удовольствие».       На волне необычайного оптимизма я скомкал и разорвал на мелкие ментальные кусочки принцип, гласящий, что от секса с другом, иными словами, регулярным партнёром, реально заработать аллергию на одиночество. С самого детства я относил себя к особой категории людей: всем и каждому говорил, что мне не нужно искать вторую половинку, что не собираюсь вступать в брак и к кому-то привязываться. Что было первым: моя вера или реальное отсутствие потребности в плече для нытья — теперь сказать сложно. Но я привык так жить, и встреча с человеком, с которым нас может связать секс, работа и даже дружба, ничего не изменит. Я снова вернулся в привычный образ весёлого пошляка и подумал, что было бы круто намекнуть Элу, что он от меня так просто не отделается. Я так думал две секунды, пока Эл не сбросил меня с кровати в ответ на «Хочешь повторить в девятнадцатом веке?», сказанное на ушко.       Я оказался на полу, на своих же брюках.       — Что ты сказал?       Каким же ёмким было его «Что». Особенный дар гуманитариев — хлестать словами наотмашь? Мы уставились друг на друга, я протянул руку, но он не помог встать. Грозно прошагал мимо и вернулся в поле моего зрения в халате. Любопытно, значит серьёзные беседы Эл предпочитал вести в одежде, меня же нагота совсем не смущала. Я полагал, что выглядел изысканно обнажённым, а не стыдливо раздетым мальчиком.       — Повтори, пожалуйста.       — Ты же понял, разве нет? — я нахально улыбнулся, ткнул его ладонью в живот. — Я твой партнёр во всех смыслах — какая ирония! Верил бы я в бога, сказал бы, что судьба. Я Роберт Уолтер, физик из Колумбийского университета и твой напарник по миссии ВМ.       Я почувствовал, что Эл злится — уж не знаю, с чего вдруг. Он выпрямил спину, напрягся и посмотрел на меня, словно я уничтожил популяцию китайских панд. Полностью.       — Ты… Ты…       Не сомневался, что у Эла прекрасный словарный запас. То, что он не мог подобрать слово — точно плохой знак.       — Эгоистичный мудак! — Эл отошёл и швырнул в меня увесистую подушку. — Ты вообще осознаешь, что наши отношения пошли немножечко не по тому пути? И кстати, спать с напарниками нельзя. Исключительно платонические отношения! Правило тринадцать, статья тридцать четвёртая кодекса держателей ВМ. Говорит о чём-то, нет? Или ты настолько туп, что не читал её? Может, ты и читать не умеешь? Как тебя вообще взяли в программу?       Перед тем, как стащить с Эла последний предмет одежды (правый носок), я на секундочку… Ладно, ладно, это слишком много — на фемтосекунду задумался об ответственности (раз уж планшет Эла так стар), которая на меня ложилась. Я должен был сказать: ведь, если на чистоту, сам бы жутко взбесился в подобной ситуации. Но эмпатия не была моей сильной стороной. И если бы Эл не начал так орать и плеваться ядом, я бы пообещал никому не говорить о сексе и, вы не поверите, сдержал бы слово. Но. Не. Теперь, дорогуша.       — Ты мог уточнить, кто я такой, прежде чем соглашаться. Знаешь, как это называется? Шл…       — О, и как это должно было выглядеть? Привет, а ты часом не мой напарник по миссии с ВМами, ну, той самой, о которой никому нельзя говорить, да? — с сарказмом произнёс Эл. — Ах, ты не мой напарник, ну что ж, извини, теперь я должен буду тебя убить только потому, что моим напарником мог оказаться умственно отсталый урод, которому просто не пришло в голову начать беседу с того, чтобы нормально представиться, а не думать своим членом! К тому же, таким маленьким, что уместился бы в носок моей шестилетней сестры!       Сложно остаться беспристрастным, когда кто-то оскорблял мужское достоинство буквально. Но меня почему-то разобрал смех. У Эла на шее пульсировала венка, оказывая на меня почти гипнотический эффект. Он был таким классным, когда злился, и так сильно меня раздражал, что я, почти не осознавая, что делаю, схватил вазу с цветами и запустил в него (применяя силу приблизительно в четыре ньютона, которая, с учётом трения с воздухом, должна сократиться до двух ньютонов). Эл увернулся.       Я рассчитал это.       — Просто не нужно спать с кем попало, алло!       Влажные цветы прилипли к стене, сползая тошнотворными щупальцами Великих древних.       — Ну ты и гад! За что мне это? — в меня полетела вторая подушка.       — За что? Хочешь, расскажу тебе, Эллиот? Ты был плохим мальчиком в детстве. А, Эл? Трахался с большими мужиками. Расскажи, как ты вёл себя в школе, мистер примерный мальчик?       Мы сцепились посреди комнаты.       — К твоему сведению, в школе я был хулиганом и сломал больше носов, чем ты видел членов.       — И как это должно… — я не успел отвернуться от кулака. — Это ты зря!       Эллиот повалил меня на пол, но я не разжал руки, и он упал на меня сверху. Добрых минуты две мы катались по ковру, как разъярённые коты. Первой жертвой пал халат Эла: я разорвал его по шву, стараясь ударить его в пах ногой, пока чужая рука настойчиво лезла мне в рот.       — Да успокойся ты, переспали и забыли! — закричал я.       Мне становилось больно, а не смешно.       — Забыли? — Эл прекратил пытаться задушить меня, сидя верхом на бёдрах. — За нами постоянно следят! Или ты заботливо прикрыл шторы? Может, взял с собой аппаратуру для проверки жучков или включил воду в ванной, чтобы нас не слушали?       — Да ты параноик.       Эл разбил мне губу, и я с большим удовольствием сплюнул кровь на ковёр. Его руки сжались вокруг моей шеи, но не так сильно, чтобы причинить серьёзный ущерб. Эл дунул на чёлку, закрывавшую глаза, и посмотрел на меня. Мне казалось, у нас установилась ментальная связь с его бесами, прячущимися в темноте. Ну да, а с виду такой примерный мальчишка.       — Я хочу, чтобы ты ушёл.       — Будто бы я стремлюсь остаться в убогой дыре, — я ударил его коленом в живот и высвободился. Кое-как поднялся на ноги, поглядывая на противника. Эл вроде бы не собирался на меня снова кидаться — отличный момент наконец одеться и свалить.       Он ходил по комнате туда-сюда, пока я собирался.       — Кстати, ты должен рассказать мне о Викторианской Англии, дорогой, — фальшиво беззаботным тоном сказал я. Эл явно не хотел со мной разговаривать, а значит, я должен был вынудить его со мной разговаривать. Робби-Антифоби снова вышел на тропу войны.       — Уже бегу, — процедил он, толкая меня в сторону входных дверей.       — Или ты посмеешь нарушить правило Программы?       Я взял с его стола салфетку и стёр кровь.       — О нет, как же я могу? — Эл нарочито вежливо поклонился мне, сняв воображаемую шляпу. — Англия? Думаю, тебе там понравится. Улицы, изысканно украшены конским навозом, с оборванцами из Ист-Сайда, которые просят милостыню, настолько измождённые, что умирают прямо на улице. Легендарная холера, взрывы газа в домах с зелёными обоями из мышьяка — да-да, того самого, который вообще-то считается ядом. Свинцовые пилюли якобы для лечения кишечных заболеваний; к слову, пилюля была одна на всю семью. После того, как она проходила сквозь кишечник, её откапывали в испражнениях, мыли и передавали другому.       — Серьёзно?       — А теперь приятных снов.       Эл закрыл перед моим носом дверь, да так сильно, что осыпалась старая штукатурка.

***

      Всё-таки психологи, которых я так ненавижу, правы: нужно всё анализировать. Если отбросить эмоции в сторону, мы с Элом должны установить контакт. Представьте атом урана: хрен его знает, когда он распадётся (и распадётся ли), но если распадётся, не жди ничего хорошего. И есть мы с Элом на задании в прошлом: не исключено, что Вселенная позволит нам беспрепятственно друг друга ненавидеть, но если не позволит — мы облажаемся. Надо отдать Элу должное: он смог меня удивить. Обложка симпатичная, а внутри сидел настоящий демон. Мой Эндрю был совсем не таким, и теперь я даже ностальгировал по его робости. С бостонским французом придётся смириться и помириться, чтобы выполнить чёртово задание.       Ради задания я готов на всё, а потом, может, удастся убедить Овендена поменять мне напарника. Я дам Эллиоту время отойти, вернусь к нему завтра, а, если он снова будет вести себя так, расскажу обо всём куратору, и его просто-напросто попрут с программы.       Чтобы как-то скоротать вечер, я нашёл отель с баром, заказал апартаменты до завтрашнего утра и устроился за стойкой. Передо мной оказалась типичная барменша: не скажу, что некрасивая, но бывали и лучше. Она пододвинула мне стакан с виски, когда я вспомнил, что в дурацком городе всегда нужно быть начеку и иметь с собой наличность, чтобы полноценно жить.       — А вы карты принимаете? — обеспокоенно спросил я, с ужасом представляя, как придётся отказаться от напитка, аромат которого щекотал ноздри, и пойти искать банкомат.       — А Вы турист?       Девушка рассмеялась.       — Простите, — поспешно добавила она. — Я веду себя невежливо, да? Просто все жители Бостона успели научиться обращать внимание на красные и синие звёзды, смотрите.       А я вот не научился, идиотка.       Она наклонилась и указала на ряд звёздочек синего цвета, наклеенных по верхнему краю барной доски. Я подумал, что это элемент дизайна. Недобар не отличался изысканной отделкой: немного дерева на стенах, немного камня на полу, немного цветомузыки, скрывающей халтурность работы по отделке что стен, что пола.       — Ладно, и что это значит?       Я сделал первый глоток виски, прочитав на бейджике у девушки её имя — Эшли.       — Ну, о консерваторах и реформистах Вы знаете?       — О британских консерваторах?       Барменша снова захихикала, прищурив серо-зелёные глаза.       — Удивительно, а откуда Вы?       — Нью-Йорк.       — О, тогда неудивительно.       Она начала вытирать стойку, поднимая стаканы, оставленные предыдущими посетителями. Для девяти часов вечера бар был аномально пуст, закралась мысль, что сюда захаживает определённая категория людей. Но я не знал, какая.       — Послушайте, Вы знаете больше меня, колитесь.       — За щедрые чаевые я расскажу вам всё!       А Эшли девочка не промах, я кивнул и выложил на стол пятьдесят долларов.       — В качестве прелюдии.       — Тогда я буду Ваша весь вечер.       Она бросила унизительную работу по протиранию стойки и спрятала купюру.       — С чего же начать? — с нескрываемым удовольствием говорила Эшли. — Начну с нашего прекрасного мэра Эрика Лама. В Бостоне не всё так гладко, как говорят по ТВ и в интернете, понимаешь? Лам принадлежит к консерваторам, он автор глупых запретов на чипы, терминалы — из-за него мы не можем жить как остальные американские штаты.       Эшли перешла на ты.       — Я думал, вы сами захотели.       — Некоторые его, конечно, поддержали. Но не все, дорогуша, так не могло быть. Биологи, физики, химики хотели работать в своей сфере. А что им ответил Лам, знаешь? Предложил стричь газон и довольствоваться тем, что есть, — мол, больше и не надо.       Градусы виски распространились по телу, и я начал следить за язычком Эшли, мелькающим между зубами.       — Можно выехать.       — Можно. Бросить семью, дом, друзей — не все на это решаются.       Она вздохнула и, не спрашивая, подлила мне виски.       — Тогда появились реформисты, оппозиция. Не буду пересказывать тебе все баталии, но в итоге они добились хотя бы минимальных удобств — например, терминалов. Чтобы не возникало лишних конфликтов, придумали обозначения, — Эшли постучала длинным ногтем по стойке. — Красные звёздочки для консерваторов, а синие — для реформаторов.       До меня дошло, что случилось в аэропорту: наверное, те люди принадлежали к консервативному течению. Неплохо было бы упоминать о звёздочках в путеводителях.       Эшли повернулась к небольшому телевизору в углу зала, а я бросил взгляд на её декольте. Не скажу, что девушки мне совсем не нравились, но на них нужно было настроение, что ли.       — Вот поэтому все и хотят в Нью-Йорк, например, — сказала она, минуты через три, и я повернулся к экрану. Там шёл репортаж из Нью-Йорка: я узнал Колумбийский университет, аудиторию триста три, в которой у нас проходили пары по квантовой гравитации. Сутулый дедушка стоял рядом с цифровой 3D-моделькой Вселенной, рассказывая, что Стрела времени, на самом деле, не направлена вперёд.       — Интересно, что это значит?       — Это значит, что скоро мы начнём путешествовать во времени.       Эшли не могла знать подробностей, но её невежество не красило вечер. Правительство через АМБ жёстко контролировало информационные потоки, поэтому мы-то и чувствовали себя особенными в Колумбийском университете. Общественность до сих пор жевала новость о новой теории, гипотетически позволяющей путешествовать во времени, и гордилась, что через референдум помешала концу света. ВМ официально называли первыми прототипами, которые нацелены на проверку данных, но любители конспирологии сходили с ума: в этот раз, они близко подобрались к правде, говоря, что Соединённые Штаты вопреки всему готовят миссию в прошлое.       — И как ты думаешь, это не выдумка? Безопасно?       — Путешествовать во времени? Безусловно, когда-то мы сможем. На квантовом уровне время вовсе не линейное. Допустим, ты разбила её, — я коснулся пальцем чашки, — квантовая теория говорит нам о том, что мы способны заглянуть за пределы версии событий, просчитать траекторию осколков, их физическое состояние, и предсказать будущее. Тогда чашка запрыгнет на стол: мы заглянули в будущее, чтобы изменить прошлое.       Я щёлкнул пальцами, вызвав у Эшли новый приступ смеха.       — Я мало что поняла, извини.       — Мы можем поговорить об этом позже, после смены.       Она недвусмысленно закусила губу.

***

      Я стащил с Эшли трусики в коридоре, даже утруждая себя тем, чтобы избавить её от юбки. Снял через голову кожаный топ и прижал к стене. Эшли оказалась очень громкой, стонала и извивалась у меня в руках, хотя мы ещё даже не начали. Когда я вошёл в неё сзади, она окончательно перестала держаться на ногах. То ли от экстаза, то ли от вина, которого набралась перед уходом. Я трахал её на весу, отстранённо размышляя, что это вовсе не казалось возбуждающим. Время и вправду совершенно нелинейно: оно текло гораздо быстрее, когда мы занимались сексом. Мне показалось, что прошло не больше пяти минут, когда Эшли уже целовала меня в ухо, намекая, чтобы я отвёл её в спальню и уложил спать.       — Дорогая, у меня много работы, я не могу позволить тебе остаться.       — Но ты же обещал рассказать о квантовой стреле…       — Квантовая механика — отдельно, Стрела времени — отдельно, — объяснял я, помогая ей застегнуть бюстгальтер. — Ты не обидишься, если я скажу, что ты слишком глупа для этого?       — Не обижусь ли я?       Эшли влепила мне пощёчину, пока я надевал на её стопу кожаный сапог, и достала из сумки электронную сигарету. В чём проблема жителей Бостона? Почему они так любят рукоприкладство? Об этом тоже стоило рассказать в совершенно бесполезном путеводителе.       — За что?       — Ты женоненавистник, Роберт.       — Секундочку, это неправда, — искренне возмутился я, поимённо вспоминая сотрудниц «Монгерли»: с ними я зачастую и вёл самые жестокие бои за кураторство проектами. Мне больше нравились парни, их я готов был терпеть до секса, а девушки раздражали с самого начала. Но умных дам я всегда выделял в отдельную категорию. — Ты мыслишь стереотипно, Эшли. А если бы я позволил тебе остаться, ты бы посчитала меня поборником феминизма, что ли? Ладно, поднимайся, я вызвал тебе такси. Пришлось нести её на руках на первый этаж.       Таксист упрашивал оставить телефон, пока я усаживал девушку на заднее сидение — то ли затем, чтобы сообщить о судьбе Эшли, когда она доедет, то ли заигрывая со мной. Я ответил, что мне неинтересно: не стал уточнять, чего он на самом деле хотел.       Вернулся в номер и плюхнулся на узкую кровать. Спать совершенно не хотелось, и я решил ещё раз почитать досье на бостонского француза.       Он вырос в этом же городе, в семье историков, в восемь лет пошёл на секцию каратэ, получал спортивную стипендию, участвуя в атлетических соревнованиях. На отлично закончил Гарвардский университет по специальности «История средних веков и нового времени».       Сухо и безжизненно. А что если воспользоваться шпионским приложением?       Было у меня в цифровых закромах компьютера ПО, способное находить документы по ключевым словам и формировать из собранной информации жизнеспособный отчёт.       Пока программа искала тайны, я заварил кофе.       Итак, Эл с девяти лет начал работать — сначала почтальоном, потом продавцом и представителем службы поддержки. Он интересовался психологией и астрономией, если судить по запросам в гугле, пробовал заработать деньги не совсем честным путём, но вернулся в лоно закона после первого задержания за кражу. Мама и папа Эла в прошлом работали на сырьевой бирже, но крепкими профессионалами не считались. Экзотическую фамилию Эл взял от матери (она была потомственной немкой) скорее всего потому, что его отец (француз) три раза подавал на развод и три раза возвращался к семье. Чета Верцнеров имела четыре кредита и внушительные долговые обязательства. Очевидно, что один из займов был взят для обучения Эла: понятно, почему он сегодня так взбесился. Подумал, что его попрут с программы, и один миллион зелёных, за которые он даже не расплатился, окажутся потраченными зря. Я на пробу коснулся губы, которая всё ещё болела, и перестал жалеть этого идиота — ну его на хрен.       Если бы Эллиот увлекался трудами Хокинга и Вольфа, заставившими физику прошлого века, что называется, покинуть шкаф; если бы он жил в Нью-Йорке; если бы мы познакомились раньше; если бы я не стал тем, кем был сейчас; если бы моя мать не встретила отца, утолившего её жажду золота; если бы отец поехал воевать в Иран, а не в Манилу; если бы Кам не придумал модуль времени; если бы немцы не начали войну; если бы Кюри не открыла радиоактивность; если бы не было энтропии из второго закона термодинамики; если бы Эйнштейн не родился; если бы Вселенная не расширялась; если бы на Земле не появилась вода, а рыба не вылезла на сушу; если бы туча пыли не превратилась в Солнце; если бы Большого взрыва не случилось, то, может быть, мы стали бы друзьями?       Не знаю. Зато ты, Вселенная, сука, знаешь.