Французский парадокс

      Утром я взял такси с синими звёздочками и мысленно поблагодарил Эшли, которая наверняка хотела меня убить, за информацию. Эл предсказуемо оказался в квартире, так что я выключил GPS и положился на свои навыки ориентирования. Бостон едва продирал глаза, хотя часы показывали полдевятого; в Нью-Йорке в такое время уже наблюдались привычные трудности с поиском беспилотника-такси и свободной полосой. Время шло как-то иначе, растягиваясь вокруг меня словно по законам Релятивистского замедления. Пришлось выстоять очередь у автомата с кофе, послушать болтовню местных менеджеров, доведя частоту закатывания глаз до рекордных 1/с, подняться на лестнице, а не на лифте, и не обнаружить на двери у Эла ни звонка, ни идентификатора по пальцу или сетчатке.       Я постучал. Он открыл. Молча пропустил меня внутрь.       Неодобрительно переглянувшись с чайным пятном на его футболке, я посмотрел хозяину в глаза, пытаясь улыбнуться так, чтобы не оставалось сомнений в моей неискренности.       — Ну что, пришли к тебе злые ребята из Гарварда и аннулировали ID-карту?       — Ещё нет, — тихо ответил он.       Ох, как мне хотелось узнать, о чём он думал. Вчера ночью я выработал целую тактику поведения с Элом, заключающуюся в концентрации на задании. Не сделал ли он тоже самое? А если сделал, то как планировал удерживать себя от того, чтобы не вмазать мне по лицу?       — Я думал, ты пойдёшь жаловаться в полицию.       — С чего вдруг? — Эл так и не взял свой стаканчик с кофе, я поставил его на тумбочку. — Но учти, я не испытываю оргазм от лёгких телесных повреждений. На будущее.       — А я не испытываю оргазм от того, что ты нарушаешь правила.       — Разве я не нарушаю правила сексуально? — я подмигнул, а Эл фыркнул.       Он провёл меня в спальню, которая вчера была закрыта на замок. И я понял, почему он бережно хранил её от взгляда случайных секс-партнёров — это была историческая лаборатория. С расклеенными по стенам картами и графиками, насколько я мог судить по очертаниям, Европы и отдельно — Англии, с книгами, занимающими стол.       Планшет лежал на развороченной постели.       — Я хотел бы, чтобы ты пообещал, что не будешь делать подобного.       — Подобного? — я уселся на его кровать, скрестив руки на груди. Вот, значит, о чём он размышлял: пытался убедить себя, что я вовсе не такая сволочь, какой показался. Никогда не думал, что не оправдывать ожидания так приятно. — Я вполне обойдусь без секса с тобой, не переживай. В конце концов, в девятнадцатом веке тоже были прикольные цыпочки. Правда, бритвенный станок тогда ещё не изобрели, да? Какая жалость, — нахмурился я. — К тому же, эти люди ведь жили 4 века назад, отдаёт непрямой некрофилией, как считаешь?       — Господи, что ты несёшь?       — Ох уж эти временные парадоксы.       Эл неодобрительно покачал головой и начал выписывать круги по комнате.       — Что?       — Ты же понимаешь, что они нас слушают. Слушают то, что ты говоришь. А ты говоришь о планах нарушить непреложное правило — никаких контактов с лицами из прошлого.       — Если они нас слушают, то знают, какой ты правильный мальчик.       — Роберт.       — Эл, — он сделал шаг прочь из комнаты, и я выставил руки вперёд, привлекая внимание. — Воу, стоп, погоди-погоди. Я признаюсь, просто хотел позлить тебя, ничего такого я не собираюсь делать. Но губа, знаешь ли, после вчерашнего побаливает.       Я сделал виноватый вид, а потом широко улыбнулся и одними губами прошептал: «Ну конечно же нет».       — Что ж, спасибо за честность, — бодро ответил Эл, сжимая кулаки так, что у него побелели костяшки. Он тихо процедил: «Если ты это сделаешь, я убью тебя».

***

      Спустя двадцать минут, обменявшись ещё несколькими любезностями, мы пошли в центр подготовки в Гарварде. Наверное, я перегнул палку, потому что теперь Эл не верил ни одному моему слову. Я попробовал убедить его, что за нами никто не следил (ибо так оно и было).       Благодаря дружеским отношениям с моим куратором Терри, я знал гораздо больше, чем полагалось студенту. Желающих учиться на отделении экспериментальной временной физики действительно было много, но если отсеять тех, у кого мало денег, и тех, кто, наслушавшись о парадоксах, решал посвятить себя более безопасной профессии, — кандидатов оставалось как фотонов во тьме. Сам Терри доказал мне то, о чем я и сам догадывался. Нам, первым путешественникам во времени, готовы были прощать недостатки, ведь из прошлого мы могли не вернуться. Такой себе взаимовыгодный договор, предусматривающий риски для каждой стороны. Да, мы могли повести себя в прошлом неправильно, но если кто точно и пострадает от этого, то мы сами. Однажды Терри разоткровенничался со мной после бутылки виски и сказал, что, цитирую: «лабораторная мышь не должна быть идеальной, ведь идеальные мыши должны дать здоровое потомство»       Не скажу, что мне было приятно, но я оценил его искренность. Так что мы с Элом были мышками с дефектами для экспериментов.       Вот это настоящая правда, а не те пафосные речи, которое озвучивали преподаватели. Поэтому Терри и ограничился воспитательной беседой со мной, а Эла не завернули обратно ещё на стадии приёма в универ из-за проблем с законом в прошлом.       Ну, и плюс ко всему на смену теориям с поэтическими названиями про бабочек пришли другие — прогрессивные и безопасные. Мы поняли, что время нелинейно и неоднородно. То, что мы будем делать вечером, влияет на то, что мы делали утром. Весело, правда? Вселенная вроде бы способна подстраиваться под человеческие косяки, а значит, секс в прошлом и рождение ребёнка окажут максимально минимальный эффект. Конечно, всё это не доказано экспериментальным путём, так что от секса нам посоветовали воздержаться.       И это стало ещё одним прекрасным аргументом Эла среди других прекрасных аргументов Эла в споре со мной. Он постоянно повторял «Это доказано?», вынуждая меня представлять, представлять и представлять, какого цвета у него мозги. Как же мне хотелось схватить его за волосы на затылке, взять хирургические ножницы, сделать аккуратный надрез и…       — Моего куратора зовут Даниэла, она молодая, но очень образованная женщина.       — И?       — Постарайся, чтобы она не захотела вмазать тебе по роже.       — А ты хорошенько меня попроси.       Он даже не придержал металлические двери, которые весили будто с тонну.       Мы вошли в Гарвард с бокового входа, пошагали по белому коридору, поднялись на второй этаж, где я имел честь столкнуться с благами цифрового века — идентификацией по ID-карте. «Специальная лаборатория исторических наук» — гласила вывеска.       Я присвистнул, осознав, откуда у Эла столько предрассудков по поводу ВМ. Он, как и я сам, жил в социуме, помешанном на ВМах, но в отличие от меня не был посвящён в детали операции. Я учился в обычной лаборатории с атомными часами на цезии и кротовыми норами, а он ходил сюда. Под «сюда» я имею в виду помещение, сплошь увешанное пафосными изречениями об истории, квантовой физике и путешествиях во времени. Цицерон с мягкой улыбкой на устах напоминал мне о значении истории, Гёте говорил, что она, мол, возбуждает энтузиазм, а Уайльд, посмеиваясь, повторял, что историю постоянно переписывают, пока я шагал по позолоченному коридору с красной дорожкой и люстрами из хрусталя.       Встречавшиеся нам люди здоровались с Элом, едва ли не кланяясь перед ним.       В кабинете дела обстояли ещё хуже: огромный деревянный стол, грамоты на стенах (их до сих пор вешали на стены, серьёзно?), небольшие фигурки кораблей, домов и статуй. И посреди исторического ареала восседала она — миссис Даниэла Волкинс.       Мне не хочется тратить ваше время и пересказывать десятиминутное вступления, обрушившиеся на меня в том кабинете и заставившее задуматься о том, как мне повезло с куратором в Нью-Йорке. Даниэла, безусловно, была умной, но жутко наивной (и влиятельной для Эла). Он заглядывал ей в рот как будто хотел убедиться, что на зубах нет кариеса. Я едва пережил это, сохраняя ничего не выражающее выражение, а потом куратор огласила месячное расписание, и стало ещё хуже. В Бостоне нам предстояли занятия по улучшению физической формы и психология, а в Нью-Йорке — связанные с прототипами ВМов и квантами. Помимо этого, на Эла ложились обязательства ввести меня в курс дела по исторической части — не менее двух часов занятий в день, представляете? Должен буду слушать про навоз, малярию и обои из мышьяка по два часа в день. А я должен был проследить за тем, чтобы он освоил физику. Едва мы вышли за пределы Гарварда, я сказал, что смогу обойтись без его дурацких обучающих курсов по истории, а он ответил, что тоже не трепещет в предвкушении, но выбора не было. Потом я выбросил окурок на асфальт: Эл подобрал его и отнёс в урну. Я выбросил вторую сигарету, и Эл попытался заставить меня отнести её самому.       Вывихнутое плечо болело изрядно.

***

      Дорогой дневник, если я не переживу неделю, то завещаю все своё состояние «Монгерли». Хотя нет, погоди, пусть будет 90%, остальное оставлю себе в качестве компенсации за вредное производство. Десяти процентов должно хватить на то, чтобы обжиться на небесах. Ой, ну и что с того, что я не верю в эту чушь? Когда тебя заставляют присесть 200 раз, невольно начинаешь мечтать о спасителе, чудесном образе из света и тепла, способном унести тебя подальше от визга тренера, стука металла о пол и уродливого синти-попа.       — Роберт, хватит прохлаждаться, на беговую дорожку.       — Пожалуйста, нет.       — Да.       — Я готов сделать что угодно, только не это.       — Ты сделаешь именно это.       Бостонский француз вышагивал рядом, усмехаясь, чем испытывал моё кружевное терпение. Беговая дорожка, какое несовершенное изобретение! Может, бросить ему гантелю на ногу?       — Ты в детстве ничем не занимался? — спросил Эл, переходя на бег.       — Теннисом занимался, какая тебе вообще разница?       — Просто спросил.       Я швырнул в него полотенце, пока тренер не видел, что ещё больше развеселило Эла. За последнюю неделю тренировок я заметил в нём необычные метаморфозы, которые ограничивались, к сожалению, только спортивным залом. Пока мы потели и сжигали калории — Эллиот не язвил, а когда мы выходили за пределы зала, то снова становился собой — ходячим плутонием, к которому не было никакого желания прикасаться. Хрупким, но опасным и недооценённым. Между прочим, первые атомные бомбы, испытанные мегадержавами, содержали в себе именно плутониевые заряды, так что, посторонись-ка, уран.       — Человеческое тело хрупкое, и лично я вообще удивляюсь, как можно умудриться дожить до старости, — разглагольствовал тренер, я изнемогал на дорожке. — Как избежать стычки в XIX веке, вам расскажут на других курсах, но я считаю нужным предупредить — будьте осторожны. Если столкновения не избежать, не используйте оружие.       — Да, сэр.       — Эффективный удар в спину требует большой точности, ваша мишень — почки, позвоночник. Если хотите попасть в живот, бейте ниже рёбер, чтобы они не мешали добраться до важных органов. И не забывайте, что мы нейтрализуем, а не ликвидируем противника.       К последнему на неделе занятию по психологии я поборол состояние угнетённости, которое про себя назвал бостонской депрессией, и готовился к путешествию в Нью-Йорк. Эллиот, как обычно, молчал, предпочитая общаться исключительно с нашим психиатром — Элис Дей Майклс, а я, как обычно, упражнялся в умении вывести человека из себя.       Мамины гены делали своё дело: у меня неплохо получалось.       — Рассказать вам о нашем с Элом знакомстве? Что ж, я предстал перед ним голым.       — Голым? — переспросила Элис. — Того требовала ситуация?       — С обнажённой душой — он раскрыл мою душу.       — Продолжайте.       — Вошёл в меня, стал частью меня: у нас общие идеи буквально обо всём на свете!       Эл вцепился в подлокотники кресла.       — Что мне в нём нравится? — я закусил губу. — Его безотказность, готовность подставить… — пауза, — …ся, чтобы выручить кого-либо в сложной ситуации.       Я подмигнул напарнику, желая насладиться его горящим взглядом, который оставался таким, пока не закончилось занятие. Их больше в Бостоне не будет — повод отпраздновать. Уже завтра я вернусь на свою территорию, и Эл, а не я, будет гостем. К несчастью, Элис дала задание провести вечер вместе, чтобы побороть проблемы с коммуникацией, а поскольку Эл никогда не нарушал правила программы ВМом, он поплёлся в бар со мной.       Я выбрал первое же заведение, которое попалось нам на пути из Гарварда. Снаружи вывеска «Зеркала», изнутри — зеркала и тысяча отражений, от которых меня замутило.       Вместе с этим ощущением я вспомнил отчий дом: до чего же забавно, ассоциировать родителей с тошнотой. Маман по-философски относилась к рвоте: стояла рядом со мной с полотенцем наготове и приговаривала: «Пусть из тебя выйдет вся эта дрянь, пусть выйдет плохое!». Однажды я вставил, что тошнит меня после её стряпни, — с тех пор полотенце висело на крючке, а мама предпочитала околачиваться поблизости, чтобы вовремя вызвать врача, если я начну выплёвывать лёгкие или потеряю сознание.       Я смотрел на Эла из-за стакана с виски, пытаясь понять, как ему удаётся быть таким мудаком. Ну не хочешь ты со мной общаться, так не общайся! Тебя не выгонят из программы за то, что ты не провёл со мной время. Можно ведь сказать, что разболелся живот.       Нет же, он мучил себя, угождая людям, которые даже не станут проверять выполнение директив. Вы не поверите, но мы действительно по два часа в день проводили вместе, в его квартире, где я слушал лекции о том, что принято и что не принято делать в Англии девятнадцатого века. Теперь я знал о паровых двигателях, лошадиных повозках, животном магнетизме (это и вполовину не так интересно, как звучит), помешанности на медиумах.       — Ты веришь в бога?       Внезапно. Я повернулся к Элу, всматриваясь в его замыленные алкогольными парами черты лица. Я с недоверием относился к региональным кухням, поэтому ограничивался вездесущим виски или вином. Он же взял колоритное яство — мясные шарики с бурбоном.       — В чьего?       — В своего.       — А он обязан быть? — я приподнял бровь, стараясь не обращать внимания на троящиеся изображения. Был ли Эл пьяным или пытался наладить со мной контакт?       — Ты же человек науки, физик.       — И?       — И ты знаешь о тех белых пятнах, которые мы никак не можем объяснить. Почему случился Большой взрыв? Что было до этого? Как так получилось, что мы, люди, появились на планете, сделанной специально под наши потребности? — медленно говорил он, крутя в руках съедобный шарик. — Есть атмосфера, защищающая от радиации, магнитные поля, нефть с газом, в конце концов. День и ночь, чтобы отлично спалось. Кислород, ровно то самое соотношение с другими газами, чтобы люди не отравились, дожди, деревья, еда, ах, сладкое…       — Сладкое придумали люди.       — Но без исходных компонентов ничего бы не было. Ты понимаешь, о чём я?       — Эл, чего ты хочешь?       — Твоё мнение, точнее, мнение физика, — спохватился он, вероятно, предположив, что едва не оказал мне слишком большую честь. — Когда я узнал, что буду работать с физиком, то составил небольшой перечень вопросов, на которые хотел бы получить ответ. Но потом…       — Потом оказалось, что ты ненавидишь меня, о да, — я отсалютовал ему стаканом. — Пусть так и будет, в мире и так слишком много хаоса. А я люблю стабильность.       Следующие двадцать минут он молчал, не доставляя мне дискомфорта. Может быть, и стоило ответить на его вопрос, тем более, совру, если скажу, что не хотелось. Но за последние две недели Эл начал мельтешить у меня перед глазами слишком часто, и я скорректировал стратегию поведения с ним — взаимная и крепкая неприязнь. Ничего личного, только работа.       Хватало того, что Эл мне периодически снился. Сознание упорно не хотело мириться с реальностью и изображало его во снах таким, каким я представлял его до знакомства. Милым, дружелюбным и скромным мальчиком из Гарварда, а не вот этим вот чудовищем. А позавчера у нас зашёл разговор о сексе, оказывается он обратился на анонимную площадку для консультаций при «Монгерли» и задал вопрос по поводу интимных отношений с напарниками, ему ответили, что за такое не выгоняют.       — Мне скучно.       — Пф, — я окинул его взглядом. — Не наблюдаю того, что тебя здесь держит.       — Хочешь узнать, как мы развлекаемся в Бостоне?       Я сделал большие глаза.       — Гольф?       — Нет, — он сполз со стула.       — Крикет?       — Заплати за выпивку, я подожду тебя на улице.       Тогда я даже не подозревал, что всё сведётся к употреблению веществ типа экстази и метадона, хотя Эл и был прав, когда называл развлечение местной оригинальщиной. В Нью-Йорке были популярны сплит, нейтин и другая химия, которая не вызывала привыкания. Но люди не были бы людьми, если бы не стали требовать вернуть им право принимать кокаин с героином и страдать от зависимости. Свободу вредным привычкам, ура и аллилуйя. Наркокартели, оставшиеся на мели, развернули масштабную кампанию, в которой иносказательно говорилось о неспособности сплита заменить старый добрый героин — мол, и кайф не такой уж и сильный, и действие не такое уж продолжительное. И вообще, разве прикольно колоться без угрозы того, что ты вот-вот откинешься насовсем? У вас начнут выпадать волосы, зубы, зато будете тру-наркоманом. Наркота в Нью-Йорке тоже продавалась, но здесь она до сих пор занимала ведущие позиции. Эл просветил меня насчёт специализированных магазинов: там можно купить что угодно, но при условии предъявления паспорта. Мы нашли нелегальный супермаркет, в котором метадон продавали из-под полы, а кокаин предложили понюхать в туалете.       Я почувствовал себя «Американским психопатом»: почему-то именно эта книга запала мне в душу в старшей школе. На тот момент я ощущал себя особенным, не нуждающимся в том, за чем люди так рьяно гонялись всю жизнь. Любовь, семья, дети — как обыденно и затасканно; другое дело — жизненный путь Роберта Уолтера, лишённый банальщины. Я сравнивал себя с выдающимися социопатами, а потом прочитал «Психопата», и меня вырвало. Вырезанные влагалища, раздавленные глазницы и порванные кишки… Кровь, грязь, физиологические жидкости — какая гадость. В мечтах, где фигурировал мозг Эла, я пользовался длинным скальпелем и работал в перчатках по самый локоть. Так вот, главный герой тоже нюхал кокаин, и я немного завидовал старой традиции кайфовать с друзьями.       Мы с Элом заперлись в кабинке. Он накрыл унитаз крышкой и поставил на него ногу. Пока я смотрел, как бостонский француз вытряхивал на цифровую бумагу кокаин, вспоминал, не было ли в договоре по ВМ пункта об употреблении наркотиков. Но Эл, сукин сын, точно не стал бы приглашать меня на туалетную сессию кайфа, если бы пункт был.       — Давай, ты первый.       Я втянул в себя воздух, и первое, что почувствовал — жуткое раздражение слизистой и зуд: чтобы не чихнуть, пришлось тереть нос. За этим стратегическим занятием я пропустил, когда Эл поглотил свою порцию. Он схватил меня за руку клещами, пришлось подчиниться и следовать в холл. Продавец улыбнулся, словно добавил в список всего того, что мы делали в кабинке, обоюдный минет, римминг и какой-нибудь бондаж. Обратную дорогу я помнил смутно: Эл потащил меня по, как он сам выразился, боковой улице, где между магазинами в прайм-тайм покупок сновало два три человека. Тут продавали наркотики, сексуальные игрушки, контрацептивы и органы. На одном заведении значилось следующее: «Химические препараты для приятного времяпровождения».       И красные звёздочки.       Как мило, что покупателей уведомляли о необходимости иметь наличные деньги. Я рассмеялся, да так сильно, что едва не подавился слюной. Не мог выдавить из себя ни слова, пока Эллиот пытался понять, что случилось. Наркотический магазин… Звёздочки… Супермаркет… После тренировки я едва переставлял ноги и в следующее мгновение упал на асфальт, зацепившись ступнёй за пятку. И угол зрения резко изменился: я видел себя будто бы со стороны, с ошалевшими глазами, расхристанного, растянувшегося на асфальте.       — Любопытно.       Эллиот улёгся рядом со мной.       — Я так понимаю, машины тут не ездят?       — Нет, — Эл оперся на локоть, заглядывая мне в глаза: эндорфины в крови делали его необычайно красивым. — Но даже если бы и ездили, ты бы наплевал на это, верно?       — И то правда.       Я посмотрел на небо, которое когда-то считали всей Вселенной, на звезды, которые изначально приняли за планеты, а потом окрестили одиночками. В XXI веке учёные разглядели, что у каждой звезды была экзопланетная семья. Может быть, и мне стоило присмотреться к Эллиоту, чтобы найти в нём хорошее? Чёртов кокаин, ненавижу, ненавижу, нена…       — Ты когда-нибудь задумывался о связи Нигерии с героином?       Я хохотнул и ответил «нет». Очки просигнализировали о сообщении, я потянулся за ними, Эл перехватил руку.       — Что?       — Не надо, — протянул он, навалившись сверху. — Не порть момент.       — Я настроил переадресацию для всех, кроме папки контактов по ВМ, усёк?       — Плевать на папку контактов ВМ.       — Боже, кто ты такой?       Мы снова смеялись, но в этот раз, неловко стукаясь зубами. Эл даже не целовал, а скорее гладил меня губами по лицу, и если бы не его рука, игравшаяся с ремнём, я бы не счёл заигрывания сексуальными. Но он продолжал касаться меня, прижимать к асфальту и нахально хмыкнул, когда организм отреагировал надлежащим образом. Так и подмывало подоставать: кокаин делал из Эла безответственную напористую шлюшку.       — Серьёзно, а нас не отправят в полицию за нарушение общественного порядка?       — Пока мы в штанах, всем плевать. Ну как тебе? — Эл облизывал мою шею, мял рубашку, но не предпринимал попыток раздеть. Наверное, он вообразил себя собакой.       Я неопределённо пожал плечами, но Элу было не до того. Я едва чувствовал асфальт, казалось, что мне закрыли затычками уши и насыпали за ворот песка. Эллиот мычал о способности довести партнёра до оргазма при помощи рук, но я не дослушал: к тому моменту меня размазало на атомы, и я постыдным образом уснул.

***

      То самое письмо, которое Эл убедил меня проигнорировать, оказалось результатами психологической экспертизы на нашу совместимость. Пришлось пересмотреть отношение к экспертизам: тест полностью отвечал действительности — всего лишь 16 постыдных процентов совместимости. Мы с Элом были худшим кошмаром друг для друга.       Он дисциплинированный и собранный; я, в общем, полная противоположность. Когда я получил возможность ознакомиться с письмом, направлялся в Нью-Йорк, в свою естественную среду. В конце сообщения значились рекомендации психолога, смешные в своей нелепости. «Учитесь слушать друг друга», «Идите на компромисс», «Будьте терпимы».       Послушайте это, я должен быть терпим к человеку, который оставил меня на улице с расстёгнутой ширинкой, а сам ушёл домой спать — что же за скотина такая?       Меня могли убить, ограбить, изнасиловать, отправить в бордель или пустить на органы. О, эта трепетная дружба в понимании Эллиота Верцнера.       Манхэттен встретил меня дождём и прохладой, очки, наконец, перестали пикать от недостатка чипов, люди — рассматривать моё лицо, а в небе парили беспилотники, красота!       Эл должен был прийти в Монгерли в три часа дня с дурацкими лекциями. Он был не в восторге от моего предложения: подумал, что я хочу покрасоваться в лаборатории. Но суровая правда заключалась в том, что в «Монгерли» мне банально не дали дополнительный отгул. Я вернулся в лабораторию, едва успев заскочить в отель, чтобы принять душ и отмыться от бостонского и французского.       На двери нашего отсека красовалось несколько открыток с пожеланиями вернуться из Бостона живым — шутники, блин. Мои коллеги не знали по какому заданию я был откомандирован в Бостон, но начальство решило придерживаться принципа полуправды и раскрыло им некоторые географические детали операции.       В помещении 2/4 трудилось четверо: братья Тим и Рейн, специалисты по темной материи, Анджелика из восточной Европы, пробивающая себе путь в том числе острым языком — его, девушка, уж поверьте, использовала по прямому назначению, — и Дейл, ядерный физик.       — Слушайте, а Робби будто похудел!       — Точно-точно, и синяки под глазами появились, — вместо приветствия воскликнули ребята, подняв головы от аппаратуры.       — Взгляд потух, видишь?       Тим попытался оттянуть мне веко, за что был мгновенно послан на фиг, но я всё-таки улыбнулся: взгляд ласкали не их морды, а дорогое сердцу оборудование — калориметр, термостат, лазерная установка, омметры, сенсоры, часы, водомеры и тестеры. В отдел уместилось столько всего, и каждый прибор хранил отпечатки моих пальцев.       Вот она, лабораторная романтика.       Этот синхрофазотрон разрабатывали мы с Тимом, переругавшись со всеми электриками в радиусе тридцати миль. Рядом стоял «апокалиптический» ускоритель из легендарного Церна, тот самый Большой Адронный Коллайдер, точнее, уцелевшая его часть (хранили как реликвию). Около моего стола жужжал нуклотрон — тоже старенький, но самый точный в крыле.       — Ну, как оно, в двадцатом веке?       — Лучше вам и не знать, — отшутился я, крепко призадумавшись над иронией. До лекций Эла, чёрт бы его побрал, я воздавал должное шуткам о Бостоне, без которых не обходился ни один рабочий день. Уж очень близко по современным меркам размещались города и слишком отличались друг от друга. Нью-Йорк и Бостон — как демократ и республиканец, как Специальная теория относительности и Квантовая механика*, как Земля и Астероид, в конце концов. А теперь меня передёргивало каждый раз, когда говорили об уродливом прошлом.       — Ребята, лучше введите меня в курс дела. Когда я уезжал, на столе были цезиевые часы, я точно помню. Какая тварь стащила их для своих тупых экспериментов, признавайтесь?       Коллеги напали с разных сторон с объятиями и, вот, я стоял облепленный телами, не имеющий возможности слова сказать. Сделал вид, что борюсь с тошнотой, чтобы вырваться на волю. Пришлось идти в уборную и якобы приводить себя в порядок.

***

      Эл пожаловал в лабораторию ровно в три часа дня, как мы и договаривались. Со временем он был в ладах. Я встретил бостонского француза на ресепшене, где ему выдали жалкую временную карточку (ею можно было воспользоваться только в паре с ID-картой сотрудника). К тому моменту в отделе никого не было: первая смена, заступившая в шесть утра, ушла домой, а вторая должна прийти только в пять. Обычно перерыв использовали для проветривания и уборки, но сегодня его используем мы с Элом. Я решил не говорить ему о негодовании, которое ощутил, проснувшись посреди улицы, ведь в этом был абсолютный ноль смысла, но Эл заговорил сам, сделав шаг в обширную лабораторию.       — Послушай, по поводу вчерашнего…       Его голос прозвучал так неуверенно, что я невольно обернулся, чтобы посмотреть на парадокс. Элу стыдно? Это не его двойник? Не клон? Не генномодифицированная копия? Несите воды, сейчас упаду в обморок от счастья. Я приподнял бровь, ожидая продолжения.       — Не помню, как добрался домой, поэтому не знаю, что было.       — Меня ограбили, забрали все деньги и очки. Пришлось просить милостыню на билет до Нью-Йорка, идти с аэропорта на своих двух до дома целых шестнадцать кварталов.       — Правда?       Хотелось подольше полюбоваться на Эла со сведёнными бровками и надутыми губками — и не хотелось одновременно. Он больше нравился мне в пылу страсти (стоп, вычеркните слово «нравился»). И под страстью я понимал стоны удовольствия, а не крики гнева. Пока Эллиот продолжал теребить край рукава белой рубашки, я развернулся к нему спиной, сделав вид, что возникла срочная надобность внести данные в формулу.       — Ну, и чем вы тут занимаетесь?       Я фыркнул, не оборачиваясь.       — Я же вижу: ты хочешь похвастаться.       — Это такой способ сказать, что тебе интересно, не говоря, что тебе интересно? — я скрестил руки, надеясь, принять позу, говорящую «я всё знаю о тебе, мудак недоделанный».       — Возможно.       Он улыбнулся мне так, как и вчера. По-доброму, но с хитрецой. Давайте взвесим «за» и «против». Эл жаждал узнать, чем я занимался: если расскажу — исполню мечту. Такая перспектива совсем не улыбалась. Если не расскажу — Эл не поймёт, насколько я крут. Но, буду честен, у него будет время осознать, чего я стоил на самом деле.       Я промолчал, медленно потопал к одному, потом к другому устройству, убедился, что они функционировали как надо; когда дошла очередь до циклотрона, Эллиот подал голос — спросил: «Что это такое?». Дабы не вступать с ним в конфронтацию, я ответил:       — Тут сталкиваются те же частички, которые помогут нам попасть в прошлое.       — А! — он широко открыл глаза. — Помню, как-то на «н». Н-н-н, нейтроны?       — Нейтрино.       — Прошу прощения.       — Ты же проходил курс физики, как можно это не запомнить?       — Я отлично запоминаю даты.       — Даты, — я почти выплюнул это слово, и Эл нахмурился. Шагая за мной по пятам, он добрался до второго этажа лаборатории, где царствовали братья Мост и тёмная неуловимая материя. На потолок проецировалось звёздное небо. Я встал над Сатурном: думал, Эл начнёт восхищаться, как здесь было красиво, но его заело на сказанной фразе.       — Имеешь что-то против дат?       — Да нет, я просто… — Я мог промолчать, но вместо этого, воскликнул: — Это же прошлое! Оно было и прошло, смысл копаться, если это уже прожитая кем-то история?       — Это опыт, ошибки, в конце концов, на которых человечество не учится!       Я сел за компьютер Тима. Где у этого парня наушники?       — Сколько войн было в двадцатом веке? Две, если ты вдруг не знаешь. А сколько в двадцать первом? Тоже две. И это не говоря уже о Большой ядерной войне в прошлом столетии. Мир — вещь хрупкая, и чтобы его сохранить, нужно обращаться к прошлому, понимаешь?       Эллиот склонился надо мной, перехватил руку с наушниками.       — Что ж, мы здесь и работаем над тем, чтобы сохранить хрупкое равновесие.       — Скорее наоборот, — ехидно сказал он, переходя на резкий и хлёсткий тон. Мы опять спорили: во мне бурлила злость, на язык просились едкие фразочки, чтобы поставить Эла на место. Но он был моим напарником. Я попытался сконцентрироваться на желании хорошо выполнить задание и получить свидетельство. Идея о том, что потом мы с Элом распрощаемся, и мне дадут другого напарника была почти что целебной. Я покажу Терри результаты психологической совместимости и попрошу его расформировать нашу пару.       — Не надо на меня нападать, я войны не устраивал.       — Я просто мнение высказываю, а ты даже не пытаешься меня переубедить.       — А должен?       Элу пришлось признать, что я не должен был ему ни-че-го, да и весь разговор с самого начала был бессмысленным. В 4:15 мы, наконец, успокоились до того состояния, когда он стал способен рассказывать, а я — слушать. Эл попросил остаться на втором этаже, устроился рядом с телескопом и начал вещать мне о нравах Викторианской Англии. У нас даже получилось нечто вроде нормального человеческого диалога без яда, сарказма и самоутверждения.       Надо отметить этот день красным на календаре.

***

      Маман не звонила целую неделю: наверное, чувствовала, что я пока не облажался и не смогу её порадовать. Папа никогда первым не звонил и по установленной традиции звонков от сына не ждал. Когда наши отношения ещё были способны существовать, я иной раз говорил с отцом по телефону, но темы иссякали почти мгновенно. Папа не задавал вопросов, требовавших обширного ответа, то ли желая быть деликатным, то ли чтобы побыстрее сказать «пока». Впрочем, он и в моём детстве не сильно стремился к коммуникации: хоть никогда и не пропускал семейные посиделки, но ограничивался скупым угуканием и смешками.       Последнюю неделю перед путешествием я почти не покидал номер отеля.       Во-первых, меня периодически рвало от разных вакцин, которыми нас кололи, чтобы защитить от болезней ХIХ века. Во-вторых, нужно было доработать суперкарман, в который я хотел положить цифровые очки. Они, конечно, не смогут работать на 100% (интернета-то не было в те времена), но станут, я уверен, неплохой информационной базой.       За день до путешествия нас вызвал к себе Овенден. Я собрался с силами и пришёл в Колумбийский университет пораньше: в какое-то мгновение у меня с языка едва не сорвалось признание, как я соскучился, по бархатному голосу Терри в том числе, но смог утопить жалкую фразу в довольно искренних объятиях с куратором. Мы едва успели обменяться несколькими словами, когда в комнату вошёл Эл, как всегда, пунктуальный.       — Эллиот Верцнер, наконец-то мы с вами познакомимся лично!       Я возвёл глаза к потолку, пока они наперебой утверждали, что так много слышали от меня друг о друге хорошего. От меня, представляете? Эллиот, решивший сменить белую рубашку на серую (какой радикальный шаг, какой рисковый парень!), уселся за стол в первом ряду, я занял аналогичное место во втором. Мы с Терри украдкой поглядывали на Эла и, когда наши взгляды встречались, неоднозначно кивали друг другу. По бостонскому французу было сложно понять, переживал ли он по поводу миссии, нуждался ли в психологической помощи?       Предстоящие 48 часов были последним для нас шансом что-то изменить.       — Ребята, — Терри обошёл стол и уселся на него, — хотя, вопрос прежде всего адресуется Эллиоту: вам всё понятно по самому процессу путешествия? Обсудим нюансы?       — Всё понятно, — сказал я, Эл промолчал.       — Ну, что же, повторение ещё никому не вредило. Основным и единственным аппаратом для путешествия в прошлое для вас станет временной модуль — это капсула, сделанная для удобства в виде часов, которые вы можете носить на запястье. Внутри находится силий: он разгонит нейтрино до скорости света, датчики, разбросанные по вашим телам, зафиксируют именно то количество субатомных частиц, которое и составляет ваш организм.       — Чтобы мы путешествовали целиком, — я подмигнул куратору.       — Силий, безусловно, даёт почти бесконечную энергию при распаде, но мы решили перестраховаться и поместили в капсулу аккумуляторы, которые будут запасать энергию ВИЭ.       — Перемещаться в пространстве мы не будем, верно?       — Нисколько, а для выбора нужного места посадки у нас есть гравитационные датчики, — самодовольно ответил я на вопрос Эллиота, пока Терри собирался с мыслями.       — Спасибо, мистер Овенден, — съязвил он.       Через полчаса Терри закончил и попросил задержаться для личной беседы. Как же мне захотелось просто-напросто сбежать, вы бы знали. Ненавижу сентиментальные прощания, сакральные пожелания и предостережения. Терри, наверняка, отлично знал, что с нами творилось, поэтому и захотел поговорить тет-а-тет. Я остался первым; мы подошли к окну в лаборатории, как и в тот день, когда он впервые рассказал мне о миссии. Прошёл всего месяц, но по ощущениям — будто годы.       Неясное беспокойство, нарастающее в груди всё это время, терзало меня постоянно. Словно внутри образовалась планковская чёрная дыра: разглядеть, что за ерунда там поселилась — невозможно: она засасывала даже свет, но регулярно напоминала о себе позывами к смятению. Путешествие в прошлое, безусловно, было приключением авантюрным хотя бы потому, что никто до этого подобного не делал. Но разве мы рисковали жизнью меньше, когда выходили из дому на улицу? Рядом с нами маньяки, убийцы и невнимательные водители. Нас заставили поверить, что риск минимален.       — Робби, ты в порядке?       — Нормально, мистер Овенден.       — Я же просил называть меня Терри. — Он приобнял меня за плечи, словно сына. — Всё будет хорошо, я уверен. Вы подготовлены лучше всех, вы знаете, как справляться с трудностями, аппаратуру тысячу раз проверили, ВМы снабдили резервными системами питания…       —Тем не менее, вероятность провала составляет 50%.       — Не думай об этом.       — Серьёзно, это совет?       Я рассмеялся, как тогда на дороге с Эллиотом. Со смехом выходили нервозность, неуверенность и страх, оставалось только желание сдать чёртов экзамен. Потом всё это превратится в рутину: я буду выполнять заказы ежедневно, буду получать удовольствие (и деньги). Главное, не думать, что пока я всего лишь лабораторная мышка с дефектом.