Французский парадокс

      В восемь часов вечера система сообщила, что ко мне пожаловал человек. Как удачно для Эллиота, что перед этим я решил послать нафиг всех, кроме Эллиота. С одной стороны, я был решительно настроен понежиться в объятиях одиночества, с другой — Эл был единственным в мире человеком, которого могли терзать те же сомнения, что и меня.       Я открыл дверь. Он молча зашёл внутрь, выставив перед собой виски.       Ясно, значит, будем пить.       Никогда ничего не имел против алкоголя в качестве антидепрессанта. Предыдущие два часа я занимался составлением дел, которые необходимо сделать до отъезда. Если учесть, что цифровой лист до сих пор оставался стыдливо пустым (у меня не было ни домашних животных для пристройки во временный приют, ни растений, чтобы озаботиться поливом, ни друзей для посиделок), я с энтузиазмом воспринял предложение сменить род деятельности. Принёс с кухни стаканы и первую попавшуюся тарелку с закуской; налил виски. Мы обошлись без прелюдии, которая бы объясняла, зачем пили и насколько далеко готовы зайти.       На нашей с Элом войне прелюдия пала первым храбрым бойцом, так уж повелось.       — У тебя есть близкие, которым, ну, можно намекнуть?       — Что?       — Намекнуть, что какое-то время тебя не будет.       Я пожал плечами, уставившись в свой стакан. Эллиот не был похож на людей, вываливающих на собеседника тонну конфиденциальной информации под предлогом коммуникабельности, но говорил со мной о личном. Считал ли Эл меня доверенным лицом и почему? Или он высказывал слабость? Может быть, он тоже переживал?       — Мама с папой уже не знают, что думать, — продолжил Эл, самостоятельно подливая себе виски. — Они даже не подозревали, что у меня будут какие-то странные командировки на факультете. Я вижу, как они переглядываются, стоит мне только отвернуться. Думают, что их сын связался с плохой компанией, подсел на наркотики или ещё что-то…       — Если у них возникают такие мысли, ты и вправду был плохим мальчиком в юности.       Я улыбнулся, давая ему понять, что настроен мирно.       — Не особо. Просто фраза «Я не могу тебе сказать» довольно неприятная.       — Может быть.       Все-таки мы с Элом были совершенно разными людьми. Его беспокоили человеческие проблемы, меня — наука. Я перебирал в уме теории, противоречащие друг другу, и боялся того, что человечество так и не угадало, как поведёт себя время. Может, мы превратимся в пыль, едва только вернёмся во вчерашний день? Или окажется, что Вселенная жестоко обращается с теми, кто посмел нарушить её основные правила.       — Я не сказал родителям о командировке, — признался я.       — Почему?       — Потому что им нет до этого дела, — рассмеялся я. На долю секунды на лице Эла появилось фирменное — иди и ТМ создавай — выражение лица «Я сожалею». Но потом он, наверное, вспомнил, с кем говорил. Я строил из себя мистера независимость. Я вынужден был задуматься, многое ли Эл обо мне знал? Считал ли он нужным узнать, какую я предпочитал музыку? Смотрел ли мультики? Являлся ли поклонником Илона Маска? Использовал ли крем для лица? Ну, знаете, эти утомительные беседы с вопросами, к которым собеседник терял интерес, прежде чем вы открывали рот и отвечали. Если бы в тот день я не стал выпендриваться, а просто сказал ему кодовое слово, всё сложилось бы иначе, но как именно? К сожалению или к счастью, людям не дали разрешения исправлять ошибки, иначе потерялась бы ценность решения.       — Подумать только, в этот вечер одни лишь мы на всей планете… Представь, одни лишь мы думаем об этом, — Эллиот был откровенно пьяным: покачивался из стороны в сторону, под стать только ему понятному ритму. — О путешествии во времени, Робби.       «Робби» меня называли… Ну, вы помните.       Градусы разгоняли кровь, на горло давила беззаботность. Я вспомнил наш прошлый опыт с расширителями сознания и тихо засмеялся, осознав, что мы оба под действием эмоциональных стимуляторов почему-то немедленно воспламенялись чувствами друг к другу. Мысль о сексе показалась привлекательной для меня: я стащил с него рубашку, развязал шнурки на кроссовках, снял носки и джинсы. Эллиот остался в белье и задрожал от холода. Я начал с мочки уха, лаская губами каждый участок тела. Он дёргался подо мной, но не говорил ни слова. Сам ласкал себя, сам довёл до оргазма; гладил меня по волосам. Я, всё ещё одетый, оставил последний поцелуй у него на щеке и тут же влил в себя стакан виски, чтобы не думать, что это вообще было. Эллиот подложил под голову локоть и повернулся на бок; минут через пять он засопел.       Мне не оставалось ничего другого, как допить бутылку.

***

      В эту ночь я почти не спал. Засыпал на мгновение и вскакивал с гулко бьющимся сердцем, ватными конечностями и горящим лицом, понемногу осознавая, что это лишь сон. Всего лишь сон, Робби. Тебе нужно успокоиться. Земля вращалась, Вселенная расширялась, время так же, как и раньше, шло исключительно вперёд.       Под утро я пребывал в предпаническом состоянии, потеряв важный оплот стабильности в жизни — здоровый сон. Я гордился суперспособностью оставлять неприятности за пределами постели, чтобы ни случалось.       Спал восемь часов, вставал и продолжал решать проблемы.       Ни я, ни Эл о случившемся вечером не заговаривали. Он будто между делом отметил, что последний день проведёт с родителями, и спросил, не хочу ли и я тоже отправиться к своей семье? Не желая углубляться в тему, я сказал, что подумаю, хотя делать этого не собирался. Зачем начинать налаживать с родителями отношения, когда все устаканилось?       К трём дня уникальная плитка из слоновой кости в спальне начала меня раздражать: нужно было куда-то пойти, но куда? Пить со случайным прохожим, спать со случайным прохожим, говорить со случайным прохожим… Я минут пять смотрел на фотку Терри, спроецированную очками на стену; в итоге нашёл силы позвонить куратору и предложить увидеться. Овенден откликнулся сразу. Попытался зажать микрофон, чтобы я не услышал, как он суетливо отменял несколько встреч, чтобы пересечься со мной, но безрезультатно. В другой день я бы серьёзно задумался, не являлась ли показная дружелюбность лишь директивой сверху: «проследи за этим мышонком, Терри, чтобы он был готов»? Но сегодня безумно устал и хотел только одного — посидеть в теньке в парке Гэмбл и поесть десерт.       — Робби, я надеялся, что ты позвонишь, — сказал Терри, усаживаясь на скамейку.       — И потому назначили столько встреч?       Он вздохнул и молча передал фруктовый лёд.       — Я не хотел давить. Ты мог выбрать поход в кино или поездку к родителям.       У меня на языке крутилось «Вы серьёзно, к родителям?», но откуда Терри об этом знать? И почему все так рьяно пытались отправить меня к маман и папочке на свиданку?       Мы только-только расположились в парке под экологически чистым навесом, когда у профессора зазвонил телефон. Он проследил за моим изумлённым взглядом и объяснил, что в последние дни пришлось подружиться с техникой и носить приёмник с собой всегда из-за ВМ.       — О, Эллиот звонит.       — Он звонит вам? — Кольнула ревность — я не понял, к кому.       — Разумеется, я же куратор вашей пары. Хочешь поздороваться?       — Ни в коем случае.       Он развернул экран так, что я чётко видел Элла, шагающего по центру Нью-Йорка. На заднем плане я заметил замороженную дыню; засранец жевал шоколад. Насколько мог судить — экстрачёрный с цельными лесными орехами и кокосовой стружкой.       — Терри, у меня возникли проблемы с нумерацией по Пятой авеню.       — Где ты находишься? — снисходительно спросил профессор, открывая карту в дополнительном окошке. — Ты направляешься в типографию Сю-Мари?       — Именно, она находится по адресу 17E35.       — Эллиот, нумерация зданий по Пятой авеню идёт в двух направлениях, E — это приставка, означает в какую сторону от центра идти. В твоём случае — на восток, понял?       Эллиот кивнул и отключился: очевидно, подобный диалог происходил между ними не первый раз. Я бросил взгляд на перечень заданий историка на сегодняшний день — он был колоссальным! Напечатать на 3D-принтере деньги, купить одежду, забрать шляпы, взять карты и сводки, подделать документы; дальше я прочитать не успел — Терри убрал бумагу. Но даже с этим списком обязанностей Эл едва ли успеет попасть домой.       — Он же мог воспользоваться JPS, — фыркнул я, — а не вызванивать вам.       — Эллиот не пользуется техникой.       — Это запрещает какое-нибудь правило идеального жителя Бостона?       — Нет, но вскоре вы попадёте в мир без гаджетов — он старается привыкнуть, — профессор запихнул телефон обратно и с удовольствием погрузил в рот кончик мороженого.— Я настоятельно советую сделать то же самое и тебе, а не воспринимать Эллиота в штыки.       — Вам-то он, я смотрю, понравился.       — Хороший парень, — ответил Терри, сделав вид, что не заметил сарказма. — Я проникся симпатией ко всем участникам программы ВМом, ведь вы же первые. Всегда сложно быть первыми. Другие будут опираться на ваш опыт, а вам не на что опереться, зато… — интригующая пауза, — именно ваши имена войдут в историю мировой науки.       — Угу, когда-нибудь, лет через двадцать, когда программу рассекретят.       Терри немного помолчал и, разнеженный сладостью, начал говорить о том, как мы, научные сотрудники, пытаемся постичь непостижимое. У других жизнь проще: вырасти сам, сделай детей, позаботься о внуках, а в свободное время поработай и отдохни.       — Но нам приходится мыслить иными категориями. Роберт, может пройти вся жизнь, а ответ на какой-нибудь вопрос так и не будет найден, потому что ещё не время.       Фруктовый лёд потёк по моим ладоням и измазал манжет рубашки.       — Мне казалось, вы неплохо сочетаете, — я приподнял бровь, намекая на его красавицу-жену. Терри шесть лет назад связал себя узами брака с Вивьен, приехавшей покорять город из Миссури. Насколько я знал, женщина была совсем не против статуса домохозяйки и большую часть времени посвящала закупке продуктов, пустой болтовне с такими же и телесериалам. Наверное, готовила Терри ужин, спрашивала, как дела, и раздвигала ноги.       Довольно скучное описание брака, не находите?       Не исключено, что в этом мире были и более интересные экземпляры, но наличие интеллекта, по моему мнению, становилось причиной отторжения идеи брака как сосредоточения обязанностей, ебли мозгов и рутины. Были, конечно, и такие, как Терри — слишком зависимые от мнения общества, стремящиеся к классике, но находящие одинокого студента-физика, чтобы обсудить с ним скучные и не совсем скучные стороны своей жизни.       — Повезло встретить хорошую женщину, — пожал плечами Терри. — Я уверен, ты на своём жизненном пути тоже найдёшь дорогого сердцу человека. У всех нас есть пара.       — Подобные фразы вгоняют меня в депрессию.       Овенден смеялся, пока я представлял фаталистическую сцену, в которой моя пара гналась за мной по бескрайним пескам, зелёным лесам и мегаполисам, выкрикивая «Мы должны быть вместе!», а я отстреливался от неё из лазерной пушки, но так и ни разу и не попал по мишени. Она стучалась в мои двери, лезла через окна и цеплялась пальцами за мою шею.       Мы просидели в парке ещё полчаса, рассуждая о всём на свете. Я чувствовал себя уютно, хотел быть откровенным, поэтому впервые рассказал живому человеку о том, почему живу в отеле, а не дома. Терри не стал меня жалеть, за что я был ему благодарен; сказал лишь: «Что ж, надеюсь мне не придётся знакомиться с ними лично, сообщая пренеприятнейшую весть о твоей гибели…». И мы снова посмеивались, как подростки над скабрёзной шуткой. На прощание Терри долго прижимал меня к себе и поцеловал в висок. Ничего сексуального или пошлого — наверное, в этот момент он выполнял отцовский долг, который пока не смог реализовать со своим собственным ребёнком. А я получал ласку и тепло, которых не давал мне биологический отец. Чем бы это ни было, оно действовало. Может, викторианцы не так уж сильно ошибались с термином животного магнетизма, а, ребят? От прикосновения тела к телу становилось легче дышать и время бежало как-то быстрее обычного.

***

      — До старта десять секунд.       Мы с Элом стояли в лаборатории, как две наряженные куклы. Я жалел, что не пошёл с ним выбирать одежду, и теперь не мог избавиться от мысли, что он взял самоё отвратительное, что носили в ту эпоху. Пришлось надеть клетчатые штаны, рубашку (а на рубашку — жилетку, а на жилетку — пальто; надеюсь, там хотя бы не жарко) и шляпу. Эл выбрал белый костюм и тоже шляпу (ведь без шляпы на улицах Лондона появляться нельзя).       — Девять.       Часы мы спрятали под манжеты: пользоваться ВМом в экстремальных ситуациях реально при помощи невидимых микродатчиков на большом и указательном пальцах. Несколько движений ладонью — и ВМ включён, соприкосновение пальцев — и нейтрино уже разгоняются.       — Восемь.       Терри стоял посередине и смотрел то на меня, то на Эла, то на часы, отсчитывающие время до запуска. Мне было немного стыдно за слабость, проявленную перед ним вчера. И сегодня утром тоже, когда я позвонил и спросил, верит ли он в вещие сны. Как уже было сказано, спокойный и крепкий сон решил бросить меня на произвол судьбы, и теперь я мучился от кошмаров. Этой ночью мне снилось, что программу ВМ решили в срочном порядке ликвидировать и заменить червоточиной. Терри буквально заталкивал меня в неё, а я вопил, что сила тяжести раздавит меня или расщепит на два куска, а он — старый дурак!       — Семь, разгон до 200.       Какой противный голос был у нашего ассистента: как будто ногтем по стеклу.       — Шесть.       Прощайте блага цивилизации, я буду скучать по вам: органайзерам, цифровым очкам, кофе, туалету, сигаретам, выдавливателям для зубной пасты, фломастерам, телевизорам, интернету, JPS, бабочкам, галстукам, подтяжкам, ухочисткам с подсветкой, игровыми консолям, сепараторам желтка и носками…       — Пять.       А вы знали, что для мастурбации извращенцы используют рыбу? Вот и я не знал…       — Четыре.       Вместе со мной в Викторианскую Англию отправлялись мини-очки (только не надо нотаций и морализаторства!). Лучше отдайте должное — моих инженерных навыков хватило на то, чтобы сделать секретный переносной карман, который нельзя было ни увидеть, ни почувствовать на ощупь, ни засечь современной аппаратурой. Я прикрепил его на это клоунское одеяние, пока Эл проходил проверки. Меня прилично облапали, но так и не смогли вычислить чудо-карман. Я загрузил в очки около ста книг по Викторианской Англии: когда попаду в прошлое, воспользуюсь мгновенным поиском.       Ну, пока не сядет батарея, конечно.       — Три, разгон 250.       Я тут вспомнил про ночные горшки вместо туалетов.       — Два.       Моё запястье завибрировало, хотя ничего подобного при пробных запусках не было. Капсула замигала красным, до достижения необходимой скорости оставались мгновения.       — Боже мой.       — Чёрт.       Так каждый из нас, треваймов, прокомментировал происходящее.       — Старт.       Да чего мне не сиделось в «Монгерли»? Прекрасная компания, функциональная лаборатория, достойная зарплата. Если вам предложат поучаствовать в правительственной программе, не поступайте как я, подумайте, нужна ли вам эта нервотрёпка. Второй рукой я вцепился в запястье с модулем, а затем всё потемнело.       Эй, Вселенная, я ожидал чего-то поэффектнее!       Темнота вокруг меня сомкнулась минуты на две: я пытался считать секунды в уме, пока голова не стала такой тяжёлой, что, позабыв, какое число идёт после двадцати семи, вернулся к модулю. Он был единственным, что я видел, благодаря лазерной подсветке и тому факту, что аппарат связали с атомами моего тела. Когда цифры приблизились к семидесяти, я подумал о внезапной проблеме с ориентированием. Наши с Элом ВМы были связаны друг с другом, но не синхронизированы.       То есть, нужно было определить ведомого и ведущего: того, кто выберет место для «посадки», и того, кто доверится этому выбору. Что ж, Эллиот учился работать с датчиками гравитации и, кажется, в протоколе значилось, что это его задача… Я даже не успел додумать мысль, как тьму прорезали очертания почти плоского города: без небоскрёбов, высоток и зеркальных бизнес-центров. Я смотрел на него сквозь небольшое продолговатое окошко, не сразу осознав, что Эллиот высадил нас в тёмном переулке. И никакое это не окошко, а пространство между двумя кирпичными домами. У меня закружилась голова, и я привалился к стене, стараясь прийти к взаимопониманию со своим желудком. В последний момент нас резко бросило вниз, словно на ногу нацепили крючок: пришлось крепко сжать губы.       — Им надо поработать над комфортом, — пробормотал я.       Эл рассмеялся, держась за сердце.       — Тебя что-то забавляет?       — Я просто подумал: а ведь однажды путешествие появится в учебниках по физике или по истории, и ребятишки в школах будут учить твои первые слова на память.       — В таком случае им повезло — я немногословен из-за тошноты. Он попытался отвести меня подальше в темноту, но я практически потерял способность стоять на ногах. Знаете, даже обидно стало, почему меня выворачивало, а Элу хоть бы что! Минут через пять я поднялся, хотя слюна до сих пор оставалась вязкой, а в голове бил набат.       — Нам нельзя терять времени, чем быстрее доберёмся до гостиницы, тем быстрее начнём реализовывать план, — затараторил Эл, будто попал в свою стихию. Я даже поймал себя на мысли, что эта древняя одежда шла ему так же, как современные рубашки и джинсы.       Мы выбрались на улицу: часы показывали двенадцать дня. Я посмотрел на небо, Солнце казалось и вполовину не таким жёлтым, как в наши дни. Улицы тоже потеряли яркость: ни тебе голограмм, ни рекламных экранов, с которых смотрели леди, пьющие Coca-Cola, парни в галстуках CAPTAIN AMERICA, жизнерадостные дети в подгузниках.       Но касательно второго, я поторопился с выводами: объявления о продаже всякого хлама и странноватых услуг тут присутствовали. К нам подошёл один парень — хотел сагитировать на стрижку в его парикмахерской. Эллиот изысканно от него отделался.       — Я присмотрел отель в Ист-Сайде, — сказал он, поворачивая на улочку поменьше и поуже. — С нормальными условиями, но не слишком дорогой, чтобы не привлекать внимания.       Спасибо и на том.       Благодаря лекциям Эла я знал, в каких чудовищных условиях жили лондонцы, но его, безусловно, яркие рассказы не трогали меня до того момента, пока не пришлось увидеть нищету собственными глазами. Улицы были забиты домами разной этажности, сараями, амбарами и хлевами, между которыми теснились хибарки для мигрантов с небольшими требованиями и малым заработком. Бедные, конечно, были и в наше время, но программы социальной помощи практически избавили их от надобности просить милостыню. Всем давали работу, чтобы не отказывать себе в средствах гигиены и еде.       Но здесь — нет, я им не сочувствовал. Я считал их отвратительными.       Санитарные нормы? Постельное белье? Туалет?       От Темзы несло так сильно, словно это была не река, а открытая канализация. Когда я сказал Элу, он съязвил, что тоже обладает обонянием. А потом пустился в забавные рассказы о том, как от смрада в Хэмптон-корт сбежали и парламентарии, и судьи.       К слову, всегда думал, что люди в двадцать третьем веке после второй сексуальной революции были распущенными, но Викторианская Англия давала фору нашему времени. Пока мы шли в отель, я заметил, как минимум две парочки, демонстрирующие понятие ранней проституции. В одном доме без занавесок на окнах проглядывалась огромная кровать, а на ней мужчина, женщина и три девочки разного возраста. Скрюченные и голые, они пытались предаться сну.       Стоит ли упоминать, что на первом этаже гостиницы разместился бордель?       Из-за культурного шока я воспринимал окружающий мир короткими эпизодами и старался не открывать рот в присутствии истинных викторианцев — вонь-то никуда не подевалась! Когда мы вошли в номер, я тут же бросился к окну, открывая ставни. Улица была меньшим злом: воздух там вонял испражнениями; в доме добавлялась затхлость.       — Боже, я хочу обратно.       — Разве я тебя не предупреждал? — со смешком спросил Эл, бросая сумки на пол. Он начал осматривать помещение, надев резиновые перчатки. Перелапал дешёвые безделушки, стоявшие на полке, нашёл переносную ванну, критично осмотрел красные стены. Проследив за его взглядом, я выдохнул с демонстративным облегчением: не зелёные обои.       — Эти тоже небезопасны, — как бы между делом отметил Эл, — такой пигмент изготовляют из красного свинца, частицы и пары выделяются при перепаде температур.       — Тогда нам нужно переехать.       — Для начала нужно убраться: здесь собралась годовая пыль.

***

      Прежде Роберт Уолтер никогда не убирался сам.       Удивительно, что такая высокая должность, как тревайм, заставила меня впервые взять в руки тряпку, вонявшую ржавчиной (мозг идентифицировал запах именно так, чтобы не думать о более страшных вещах). Эл принёс воду, дал мне перчатки, достающие до локтя, и предложил обновить в памяти план. Итак, нам нужен был алхимик Майк Спенсер, который жил в Лондоне на Кортсайдской улице.       Наш заказчик Эшли сообщил, что в это время прапрапрадед брал к себе учеников, хотя и не точно. Мы с Элом решили притвориться жаждущими знаний молодыми людьми, пойти к Спенсеру и начать молить его взять нас к себе, даже за дополнительную плату. Таким образом я и Эл могли бы проникнуть в дом, чтобы начать ненавязчивые поиски золота. Бостонский француз почему-то был уверен, что отыскать сокровище будет безумно просто, ведь в викторианских домах не так много тайников или мест, подходящих для тайников. Ага, как бы не так! Мы снова начали спорить, и я решил свалить под благовидным предлогом познакомиться с городом поближе. Эл выставил ногу так, что я не мог открыть ветхую дверь, и убрал её только когда предупредил обо всем, что могло случиться с человеком на улице. Признаюсь, мне сразу же перехотелось выходить, но Эл-то, наверное, и рассчитывал на такой эффект. Хрен тебе.       Подумаешь, вонь, навоз и лошади. Зато тут тоже были пабы, в которых есть выпивка. Алкоголь поможет мне воспринять алхимию серьёзнее; из-за этого мы с Элом тоже поругались. М-да, если бы я взялся составлять список всего, из-за чего мы спорили, пришлось бы писать монументальный труд. Ей-богу, все же знали, что алхимия была бредовой наукой, которая ничего не добилась. В наследие мы получили несколько глупых мифов и четыре повода написать книжку, чтобы подзаработать долларов. А он продолжал называть этого дурака «учёным» и «исследователем». Ладно, он исследовал, как можно превратить ртуть в золото. Тогда я тоже назовусь учёным и буду работать над проблемой телепортации вибратора!       После нескольких кварталов, вонь стала адской, и я зашёл в первый попавшийся паб. Он оказался на удивление приличным: тут были выпивка, столы, стулья, барная стойка. Честное слово, я бы не удивился, если бы на меня выпрыгнула лошадь. Помещение казалось маленьким из-за галдежа посетителей и человеческих запахов. Пробравшись к стойке, я заказал пиво (читай: крикнул в пустоту, что хотел бы пива), и начал ждать. Вокруг веселилось несколько компаний, большинство — мужчины средних лет в засаленных одеждах, были ещё шахтёры и одна дама сверхлёгкого поведения. Гвоздём вечерней программы стало обсуждение строительства канализации — стратегического объекта инфраструктуры. Сложно было не проникнуться сочувствием к людям, каждый день нюхающим всё это. Но я не проникся.       А затычки для носа изобрели не в Англии?       Золотая жила, каков старт-ап!       С другой стороны на меня сыпались обрывки фраз об эксцентричных особах. Парень с лоснящимся лицом утверждал, что видел клерка, подметающего улицы, причём в своём чёрном сюртуке с белым воротничком. Это меня тоже не удивило: Эллиот говорил об особом отношении к сумасшедшим в викторианской Англии — они были вместо острой приправы к мясу. То есть я мог снять с себя штаны, запрыгнуть на стол, а они бы поулыбались и похлопали. Вот это я понимаю, толерантность.       Когда мне доставили пиво (небось из самой Ирландии, иначе почему так долго?), разговоры начали стихать, а в центре помещения образовалась прогалина. В ней стоял невысокий парень, которого издалека я принял за ребёнка. Он держал вытянутую ладонь перед собой, ожидая, пока большая часть лиц обернётся. Как только это произошло — провозгласил, что покажет фокус. Я не ожидал, что маг двадцатого века сможет удивить чем-то такого как я, но он хотя бы пытался быть интересным, да и личиком обладал приятным: таким, что радовало глаз.       — А теперь я остановлю эту монетку так, что она останется на ребре!       Всеобщий вздох восхищения.       — Угадаю, какую вы держите карту в руке, есть желающие?       Снова вздох.       Я провёл безумно скучный вечер, зато Эл в своей неподражаемой манере смог компенсировать отсутствие у меня острых ощущений, так как всегда был горазд побесить. Я вернулся домой, надеясь помыться и лечь спать; думал, обнаружу бостонского француза за книгой или медитирующим перед окном, но он разлёгся на диване, в ореоле света от газовой лампы. Её Эл, несомненно, специально поставил таким образом, чтобы я заметил отблеск моих цифровых очков. Они лежали на полу, разломанные на несколько болезненно маленьких кусков.       — Зачем…       Наверное, примерно такой же шок испытал Эл, когда я сказал, кем являюсь. Ибо мне тоже не хватало слов, чтобы охарактеризовать его мерзкий поступок. У меня уже иссякли ресурсы на него злиться: кончился бензин, плечи поникли — занавес.       — В очередной раз убедился, что головой ты совершенно не думаешь, — с драматизмом ответил Эллиот, заводя руки за голову. — Если бы эта штука попала в чьи-то руки, могла бы привести к катастрофическим изменениям истории. Катастрофическим, понимаешь? Это слово есть в твоём словаре важных слов, значение которых ты хотя бы немного понимаешь?       — Я тебя ненавижу.       — Я тебя тоже, — улыбнулся он. — Как прогулка?       Я пропустил его слова мимо ушей. Сколько труда впустую, сколько времени! Я так и не воспользовался цифровыми очками — ручонки Эла добрались до них раньше. А как, собственно, добрались? Мог ли я не до конца застегнуть карман? Конечно. Почему вообще решил оставить его дома? Потому что тут было безопаснее? Как наивно! Меня выворачивало первых полчаса, и всё своё внимание я сосредоточил на том, чтобы добраться до отеля. Что ж, половина вины ложилась на меня, отчего стало ещё гаже.       — Так, где ты был?       — Слушай, предлагаю не заговаривать без особой надобности, окей?       — Так не получится, — Эл мотнул головой.       — Да, что ты говоришь.       — Надо обсудить план.       — Мы его уже обсудили: завтра идём к алхимику, просимся на учёбу, — отрезал я, безрезультатно борясь со злостью. — В зависимости от того, что он скажет, будем думать, как поступить дальше. Всё, не трогай меня, не заговаривай и не смотри на меня!

***

      Задумывались ли вы когда-то над тем, что собой являет субстанция времени? Три часа ночи подходящее время, чтобы предаться философским размышлениям. Особенно, если ты в Викторианской Англии. Наверное, внимательный читатель уже понял, что здесь от всего неприятно пахло, но не могу не пожаловаться снова. На кровати точно кто-то умер. И ещё парочка человек занялась небезопасным сексом. И кто-то ходил под себя неделю.       Иных объяснений убийственному аромату не было. Я не стал раздеваться, улёгся в одежде, купленной в XXIII веке, но и она уже приобщилась к атмосфере викторианства. К тому же, мне было жарко в рубашке с жилеткой, а штаны начали натирать пах.       «Им нужно позаботиться о комфорте» — такими были мои первые слова в 1890 году. Я был чертовски прав: им всем нужно позаботиться о комфорте. Я перевернулся на бок, уставившись на Эла, сидевшего в ванной. Когда он туда лез, я ненадолго отрубился. И вот проснулся, наблюдая теперешнюю картину. Полуночное принятие ванны чем-то отличалось от дневного? Я не стал спрашивать, разумеется, потому что пребывал в молчаливом и злобном трауре по очкам.       — Раз уж ты всё равно не спишь, — бросил он, продолжая сидеть неподвижно.       Я ожидал продолжения фразы: раз я не сплю, то что? Займёмся сексом? Пофилософствуем вместе? Спинку потереть? Про себя я отметил, что Эл в который раз заговаривал со мной первым. Ребячество, знаю, но когда мы только познакомились, из него слова нельзя было вытащить. Нормального слова, а не очередного потока унижений.       — Уснёшь тут, на ароматической кровати, — бросил я грубо, решив, что ругань кровати будет достаточно нейтральной темой разговора.       — От этого никуда не денешься. Пройдёт немало времени, прежде чем люди начнут пользоваться освежителями воздуха, парфюмами… Да уж, в наши дни запаху уделяется много внимания. От тебя пахло древесиной. Я услышал при первой встрече.       Да неужели? Это при первой встрече, когда я ушёл от Эла с синяком на физиономии? Давно заметил, что три-четыре часа утра самое дурацкое время в сутках. Лучше спать ради собственного психологического здоровья, а не то потянет на откровения, посеять какой-то мутняк в отношениях, в чём-то признаться. Но с Элом приходилось говорить: мы были связаны не просто ниточкой, а настоящим канатом. И от меня пахло не древесиной, а Monte Li, к слову.       — Жаль, нет карт. Кстати, я сегодня видел фокусника в баре. То есть, в пабе.       — Такое бывает, — мечтательно произнёс Эллиот.       — Надо чем-то заняться, всё равно не смогу заснуть.       Я сел и коснулся ногами прохладного пола. В колледже и университете свободное мы время коротали за играми — как сетевыми, так и настольными, свято веря, что это не только приятное, но и полезное времяпровождение. Осматривая комнату в поисках подходящего предмета, я наткнулся на буханку хлеба (или, как успел напомнить Эл, краюху). Как ты его ни назови, суть одна — хлеб можно использовать в игре, которую я придумал в четырнадцать лет.       Было время, когда маман с папой пробивали очередной порог человеческой глупости и боялись, что я перережу себе вены. Они запирали меня в комнате, набитой подушками и едой, устраивали регулярные «приёмы». Как они умудрялись заманивать домой одноклассников, я так и не понял до сих пор: наверное, за взятки или вкусняшку. Тем не менее, в комнате постоянно кто-то был, неизбежный и назойливый, как бесконечные ремейки в Голливуде. Смысл игры заключался в следующем: вы и ваш партнёр делите буханку хлеба на две половины. И на счёт «три» отрываете от неё кусочек, но не больше ногтя на мизинце. Каждый должен бросить на пол кусок и тот, у кого он оказался больше, имеет право задать собеседнику вопрос.       — Ты шутишь, что ли? — кривился Эл, когда я предложил ему нетривиально использовать хлеб. Его выражение лица так и застыло между презрением и желанием признать мою гениальность Или я надумал себе лишнего. Я, поигрывая буханкой, уселся на край ванны. Провёл по его руке от локтя и до кончика пальцев.       — Шутки — не мой стиль, мистер Амфибия.       — Почему это…       — Хватит уже сидеть в ванной, это же скучно! — возмутился я.       — Но в ванной сижу я, а не ты.       — И мне скучно на это смотреть. Ну, давай же, весёлая игра, правду говорю.       Он посмотрел на меня долгим взглядом, вздохнул, будто бы решил для себя, и стал медленно выбираться из ванной. Наверняка, картина мира Эла не предполагала игр с хлебными крошками. Он совершал своеобразный подвиг, соглашаясь на безумную авантюру.       — Веселье — тоже не твой стиль, Роберт.       Мы устроились на полу, подложив под ноги вещи, которые взяли с собой в качестве сменной одежды. На счёт «три» бросили импровизированные кости, победил Эл. А я уже хотел начать своё медленное хлебное соблазнение.       — Твой вопрос, — разочарованно вздохнул я.       — Ты считаешь себя хорошим человеком?       — О боже, как оригинально.       Он развёл руки в сторону, мол, отвечай, что поделать. Проще всего сказать «нет» и провозгласить очередной тур хлебной битвы, но я без особой на то потребности старался на себя не наговаривать. Допустим, я был злым человеком: никогда не помогал людям, не передавал вещи благотворительным организациям и прошёл мимо, когда мой однокурсник потерял сознание четыре года назад. Если же мы рассмотрим философскую концепцию о том, что отсутствие зла и стоило называть добром, то я определённо был из этой породы.       — Давай посчитаем: никого в жизни не убил, — я согнул большой палец, — не обращался жестоко с животными, не нанёс ни одной девушке тяжких эмоциональных повреждений, не терроризировал людей мемчиками, не взламывал компьютер… Вот, я с ходу назвал пять причин, почему меня нельзя считать злым человеком, Эллиот.       — И играешь с хлебными крошками, когда треть планеты загибается от голода.       — Секундочку, эти хлебные крошки из девятнадцатого века.       — В девятнадцатом веке треть планеты все равно загибается от голода.       — Зато у них всё стабильно.       Он отшвырнул от себя половину буханки, которую держал, и скрестил руки на груди. Господи, Эл что, недоедал в детстве? Или ездил с гуманитарной миссией в Зимбабве? Что с этим человеком было не так, если он на простую игру так реагировал? Гуманитарные проблемы сложно решать, когда в твоём распоряжении одна буханка хлеба! Зато о гуманитарных проблемах никто не запрещал размышлять в любых условиях, даже если нет вообще никакой еды. Ох уж эти люди!       — Мой папа родом из Франции, — внезапно признался Эллиот. — Я смутно помню, как он выглядит. Дома он бывает около месяца в году, всё остальное время в своей стране. Раньше, когда он работал на бирже, было гораздо проще. И ближе к дому.       Я уставился на него, прищурившись. Зачем он признался в этом? Мы с ним подошли к зыбкой почве разговоров о родителях? Хотя, собственно, я не был против, но…       — Так, а почему?       — Он член «Красного креста».       — Извини, конечно, но может, он просто член?       Эл забавно свёл бровки. Блин, зря я это сказал: опять запорол момент душевного единения.       — Может, у него там любовница?       — Нет.       — Ладно-ладно, — я выставил руки перед собой. — Только не нужно проецировать на меня свои комплексы по поводу того, что папочка пропускал твой день рождения.       Я ожидал, что Эл ответит: за словом в карман он никогда не лез, но не кулаками же! Секунду назад сидел напротив меня, весь злой и отмороженный, а теперь оказался сверху, пригвоздив меня к полу.       — Откуда это? — Он сжал моё запястье, где я нацарапал слово «Мятеж».       — Тебе любопытно?       — Нестабильная психика, насилие, травмы в детском возрасте?       Эллиот улыбался и я перестал его понимать.       — А ты как думаешь?       — Думаю, что не всё так просто. Ты не так прост, Роберт.       — Это мой способ шантажа родителей, я пользовался им в детстве.       — Как изобретательно.       Одной рукой он прижимал моё запястье к полу, второй — вцепился в шею. Лёгкая асфиксия всегда уместна в сексуальных игрищах. Его вес приятно давил мне на бедра: не прошло и пяти секунд, как я возбудился и попытался дать ему в рожу. А потом просто дать. На самом деле, я соврал Элу, когда сказал, что меня не возбуждают лёгкие телесные повреждения. Мне сразу вспомнился Эндрю, и стало ещё хуже; точнее, ещё уже.       В штанах.       Эндрю был единственным, с кем мы практиковали подобное, не сговариваясь. Просто он был злой, а я не смог себя удержать. Сейчас с Элом происходило почти то же самое, и я с отвращением к себе признался, что не хотел повторения остальной части истории.       — Ты сексуально озабоченный, — констатировал Эл.       Я положил руки ему на поясницу: на нём были только брюки, а на мне — целый комплект одежды для борьбы с тяжёлым запахом кровати. Сучья кровать пока побеждала.       — Давай, Эл. Не заставляй меня просить.       Не поверите, но я соскучился по его рукам на себе. Он начал медленно меня раздевать, целуя там, где добирался до кожи, гладил по рукам и бёдрам. Прижал к полу и приласкал так, как никому не удавалось прежде: так никто не умел.       Гладить своим языком, творить с ним невообразимые жителям Викторианской Англии вещи. В этот раз я не смог отдаться эмоциям и отключиться, меня занимала одна единственная страшная мысль — дело было не в языке, а в нём.