Победитель. Любой ценой.

- Хеймитч, мы прибываем завтра, - раздается визгливый голос Эффи Бряк из телефонной трубки, - И не вздумай снова напиться! – ничего не ответив, я кладу трубку, а для надежности выдергиваю кабель из розетки. Проклятая Бряк распорядилась поставить телефон в моем доме, как только мы вернулись с Игр, и теперь не только она, но и навязчивые журналисты повадились названивать мне несколько раз на день, но, поскольку большую часть времени я пьян, как свинья, то просто не слышу звонков. Хотя, место, которое я называю «домом», больше похоже на логово бомжей: уборщиц я к себе не допускаю уже почти 20 лет, с годами запахи горячительных напитков и рвоты, скудной еды, которую я изредка готовлю, несвежей одежды и еще черт знает чего, смешались в один стойкий дух. Признаться честно, по возвращению из Капитолия, меня самого чуть не вырвало, едва я перешагнул порог дома, но после парочки бутылок рома, мне стало абсолютно все равно, впрочем, как и всегда. Что-то я начал философствовать, хвала небесам, у меня есть, что пить. Пару-тройку недель назад, когда у меня иссякли запасы, а в продаже не было ни бутылки, у меня началась ужасная ломка. Меня трясло как в лихорадке, я ходил по всему дистрикту, в поисках хотя бы капли спиртного, но даже не смог достать медицинского спирта в аптеке. У меня даже стали происходить провалы в памяти. Наверное, даже Эвердин, ненавидящей алкоголь, не очень понравилось наблюдать меня в таком состоянии, и в тот день, когда она принесла мне бутылку самогона, я был готов целовать ей ноги. С тех пор она следит, чтобы у меня в моем жилище всегда было что-нибудь горячительное. Достаю из-под стола новую бутылку, делаю несколько глотков, горло приятно обжигает. Мерзкие капитолийцы, еще не прошло и года с окончания Игр, а они уже требуют зрелища, очередной потехи, и Тур победителей придуман именно для этого, да и Капитолий нарочно проводит его примерно посередине между сезонами, чтобы освежить у людей чувство ужаса. Жителям дистриктов не просто напоминают о том, как страшна железная хватка столицы, – их вынуждают публично этому радоваться. Все, они, репортеры, телевизионщики, стилисты, команды помощников, которые будут готовить нас к выходам на публику, соберутся в Деревне победителей: в доме Китнисс, Пита и попробуют добраться до меня. Но ноги их не будет в моем доме! В ярости, я швыряю в стену пустую бутылку. Нас провезут от дистрикта к дистрикту, и в каждом новоиспеченным победителям придется стоять перед ликующими зрителями, ощущая их затаенную ненависть, и смотреть со сцены в глаза людей, чьи родные были убиты их рукой. Я был на их месте и знаю, каково это. Ненавижу. На этот раз, в стену летит тарелка, на которой Пит Мелларк принес мне хлеб несколько дней назад. Добрый сын пекаря, несколько раз в неделю он неизменно заходит ко мне со свежей выпечкой, но, поскольку я почти всегда или пьян и меня мучает похмелье, разговора у нас за полгода ни разу не получилось. Залпом выпиваю с полбутылки и падаю на стол, больно ударившись головой, и отключаюсь, проваливаясь в пучину уже привычных, но все также невыносимых кошмаров. – Хеймитч, вставай! - слышу я, как из туннеля, - Вставай, я тебе говорю! – и тут на меня обрушивается ледяной водопад, Вскочив, я отбрасываю от себя стул футов на десять и грозно размахиваю ножом, который всегда держу при себе. Несколько раз взмахнув ножом, я утираю лицо рукавом, поворачиваюсь и вижу Китнисс, которая застыла на корточках на подоконнике, готовая в любой момент сбежать. – Ты что здесь делаешь? – спрашиваю, голос ужасно хрипит. – Сам велел прийти, разбудить за час до приезда телевизионщиков, – отвечает она, – Чего? – что-то никак не могу припомнить такого. – Правда, сам, – не сдается девушка. Ладно, черт с ним. Учитывая, сколько я пью, провалы в памяти для меня это не самое страшное. – Почему я весь мокрый? – осведомляюсь я. – Никак не могла растолкать. Знаешь, если тебе так нужна мамочка, в следующий раз проси Пита... – О чем меня надо просить? – раздается знакомый голос со стороны входа. Пит подходит к столу. Этот сильный, полный здоровья человек совсем не похож на голодного и больного парня, которого привезли с арены. Он даже почти не прихрамывает. Опустив на стол буханку свежего теплого хлеба, Мелларк протягивает мне руку. – Разбудить меня без радикальных мер, грозящих воспалением легких, – ворчу, передавая нож. Потом избавляюсь от мокрой рубашки, демонстрирую ужасно грязную майку. Пит улыбается, ополаскивает нож самогоном из бутылки, которую нашел на полу, и режет хлеб, затем протягивает мне горбушку и только потом, наконец, обращает внимание на Китнисс. – Угощайся, - предлагает он. – Нет, я поела в Котле. Но все равно спасибо, - холодно отвечает Эвердин и отрицательно качает головой. – Пожалуйста, – натянуто отвечает Пит. И когда их отношения успели так испортиться? Последний раз, наблюдая за ними в поезде, я заметил, что что-то изменилось, но все было не настолько сухо и безлично. Как будто мои подопечные едва знают друг друга, а вовсе не прилагали всех усилий, чтобы вытащить друг друга ценой своей жизни. – Бррр. Придется здорово над вами поработать перед выступлением, - наугад бросаю рубашку в кучу хлама. Публика ожидает увидеть двух голубков, победивших в Голодных играх, а не людей, которые без усилия не могут посмотреть в глаза друг другу. – Помойся, Хеймитч, - бросает мне Китнисс и, спрыгнув с окна, отправляется через лужайку к своему дому, мы ведь теперь соседи. Мы с Питом остаемся вдвоем. Несколько минут висит напряженная тишина и Мелларк уже собирается уходить, когда я все-таки решаю с ним поговорить. - Готов к Туру победителей? – в ответ Мелларк лишь пожимает плечами, - Вам с Китнисс снова придется быть командой. - Не переживай, я уверен, что Китнисс снова блестяще сыграет роль безумно влюбленной, - выдает бывший трибут, и от неожиданности его слов я даже забываю, что жую хлеб, - Она сама мне сказала, когда мы возвращались в Двенадцатый, - я все еще молчу. Ах вот, что произошло, Пит все-таки узнал, что Китнисс все время лишь разыгрывала свои чувства у нему, - И знаешь, что самое главное, что ты, даже после Игр, не рассказал мне правду. Знал, что все это фарс, игра на публику, но не сказал мне ни слова. Я доверял тебе, Хеймитч, - слова Пита звучат как пощечина и еще долго висят в воздухе, даже после его ухода.