Мушонок

Мушонок страстно, искренне, всей душой и почти с самого мгновения вылупления из ставшей однажды тесной, но такой уютной и надежной куколки ненавидел свои крохотный росточек, изящную, почти нитевидную талию, тоненькие хрупкие лапки и пискляво-противнючий — по его субьективному мнению, разумеется — голосок. Но еще большее отвращение вызывал у него собственный запах, слишком яркий, слишком… вкусный, что ли, почти приторный. Долгие напряженные часы малыш проводил, спрятавшись под опавшим сухим листиком у корней буйно разросшегося густого шиповника, такого огромного, что ни конца, ни края не видать. Простой куст казался ему целым диким, непролазным лесом. А вокруг кипела жизнь, многочисленная и неумолчная. Суетливо сновали туда-сюда различные насекомые, альфы и омеги, по разным насекомьим, загадочным альфо-омежьим делам. Когда они пролетали — или проползали, тяжело топая и влача по земле туловища, или пробегали, шебурша, в зависимости от принадлежности к роду-племени, мушонок в ужасе тихонько-тихонько ойкал, выпучивал глазенки-пуговки и со всей возможной поспешностью трусливо прятался под свой лист еще глубже. Но проклятый запах выдавал его с головой и привлекал ненужное внимание. Чаще всего велись пчелы. Неутомимые труженицы, с рассвета и до заката безостановочно и прилежно занятые сбором пыльцы и нектара, обнаружив досадную ошибку, лишь фыркали раздраженно и с деловитым жужжанием исчезали на поиск цветов. Иначе вели себя осы. Ох, как же мушонок боялся этих наглых, стройных, полосатых, безусловно, потрясающе красивых хулиганов! Те запросто могли обругать грубым матом и даже больно приколотить малыша! Гораздо порядочнее ос были муравьи. Да, они набегали сразу по-нескольку, молчаливо-деловым табунчиком-толпучкой, начинали бесцеремонно хватать и тянуть за лапки, грозя разорвать на части, переворачивали листик-убежище, а самого мушонка, трепещущего, щекочась усиками — кверху пузиком, потом, убедившись, что обмануты и меда тут нет и отродясь не валялось, сильно ругались, но довольно быстро успокаивались и нередко давали напрасно потревоженному ими крохе в утешение и извинение капельку сладкого пищевого сиропа с жвал. Поэтому мушонок любил муравьев. А ос — совсем нет. Странно, верно? Вот и я так думаю, однако… Чудной мушонок какой-то… Короче, к чему я вообще? А вот к чему. Сидел наш мушонок под листиком, бедный и одинокий, грыз его помалу, невкусный, давясь и кривясь, потому что другой подходящей еды в пределах досягаемости, увы, не имелось, кушать хотелось регулярно, а убежище покидать было страшно, запивал гадость подаренным добрыми нежадными муравьями сиропом и прозрачной чистой росой, грустил, иногда плакал и терпеливо ждал неизвестно чего. А вокруг, как вы уже поняли, сновали бесконечные ужасы, с крыльями и без. И эти ужасы отличались друг от друга не только видом. Они делились на полы. Примерно половина из них была омегами и имела запах — фу, мерзость — весьма похожий на издаваемый мушонком. Вторая же половина… Уй. Те были крупнее и мощнее, притягательно-дразняще благоухали хвоей, а под их брюшками висело и болталось нечто большое, угрожающее, при передвижении мелодично позвякивающее о хитиновые панцири. Что это и для каких предназначено целей, мушонок не знал и не догадывался. «А вдруг оно заразно», — размышлял в недоумении кроха, намывая крылышки до идеального блеску. Хотя запах ЭТИХ, с бубенчиками, ему, пожалуй, нравился. Но не на столько прямо очень-очень, чтобы вдруг с бухты барахты забыть про осторожность, покинуть обжитое убежище и, сломя голову, кинуться им навтречу, предлагая обнимашки. Малыш уже успел усвоить, по печальному, неоднократному опыту — неизвестное бывает весьма опасным. Итак, время шло, наш мушонок торчал под листком, скучал и думал. Когда он чувствовал голод, то ел. Когда хотел пить — разумеется, пил. Спал — регулярно. Мылся, много мылся — заняться-то между едой и сном было совершенно нечем. Пугался до дрожи. И — все! Тоска. Зеленю-ю-ю-ющая-а-а-а! Чесслово, клянусь. Поболтать даже не с кем, пожаловаться там, похныкать, посплетничать о своем, сокровенно-потаенном. А потом в его маленьком, ненавидимом страстно, горячо и от сердца, тоже очень маленького, но весьма чувствительного и нежного, тельце начались некие неясные и необъяснимые изменения. Постепенно и вроде бы незаметно. Но — неотвратимо.