Самая снежная ночь

***

      Не умею я целоваться и влюбляться не умею, потому что прежде не доводилось, от того, наверное, и изболелось так сердце за последний месяц. Однако новое прикосновение Владыки к губам приняла с удовольствием. Интересно, сколько у эльфов дают за совращение несовершеннолетних, особенно за такое умелое?  — В первый раз прощают, за второй — на эшафот, — прервав восхитительную ласку, Трандуил строго свёл брови и отстранил меня от себя на расстояние вытянутой руки. Наверное, решил так наказать, лишив своего тепла в самый интересный момент. — Ты, кажется, совершеннолетняя, или я что-то напутал с твоим возрастом?  — Так и чувствую это, — одной рукой перехватив покрепче горшок с благоухающим, словно утренний бриз, цветком, другой я прикоснулась к кончику своего уха, которое не то чтобы сейчас болело, но ныло, так же как растущая грудь в переходном возрасте, и, кажется, заострилось.  — Знаешь, именно этих подробностей о поре женской юности мне всю жизнь и не хватало. Подозреваю, что обладательницам первого размера живётся легче всего, — съязвил он, но всё же, несмотря на вернувшееся раздражение, внимательно осмотрел мою ушную раковину. — Не думал, что это произойдет так быстро, но тебе определённо идёт.  — С каких это пор девушкам к лицу кроличьи уши? — перепугавшись, что похожа теперь, как минимум, на белку, или, того хуже, на зайца из «Ну, погоди!», я умоляюще взглянула на виновника случившегося со мной безобразия. — Сделайте что-нибудь, Ваше Величество!  — Ты сама пришла сюда и сделала выбор, — жёстко отрезал Величество, окинув меня одним из своих самых тёмных взглядов. — А теперь чего хочешь? Чтобы я их тебе под корень обрезал?       Себе бы в своё время кое-что под корень обрезал, и ни флюидов, ни проблем бы не было!       А я — девушка, и не хочу быть похожей на Кикимору, или ещё какую-нибудь нечисть, которая из кладбищенских склепов в полнолуние выбирается.  — Так вот что тебя волнует! — на бледном лице Лесного Короля проступило явное облегчение, кажется, даже широкие плечи немного расслабились. — Переживаешь, не пострадала ли твоя краса?  — Помнится, вы сильно усомнились в её наличии.        В душе бушевала такая буря эмоций, что было совершенно невозможно справиться с собой и перестать думать хотя бы о самом сокровенном, зная, что он слышит каждую мысль. Словно вновь став подростком, я не могла сладить с воспоминаниями обо всех нелестных замечаниях Трандуила в мой адрес той снежной ночью, но к этим обидам, как ни странно, примешивались нежность и тоска: всё-таки я целый месяц скучала по нему.       Ну вот как бы взять и умолкнуть?       Не показывать всего внутреннего мазохизма?        Это ведь мне даже дышать трудно, а надменный эльф, возможно, только развлекается.  — Не такой уж я злодей, как тебе кажется, — попытавшись мягко улыбнуться, хотя ещё минуту назад на прекрасном лице сквозило нечто сродни издёвке, он взял меня за руку и, слегка сжав пальцы своей ладонью, направился к одной из высоких золочёных дверей в дальнем углу зала. За ней оказался просторный, освещённый несколькими светильниками коридор, который привёл в красиво убранную, просторную комнату, которая при внимательном рассмотрении оказалась спальней.       В глаза, в первую очередь, бросились прекрасные морские пейзажи, подозрительно напоминавшие работы Айвазовского, но потом я обратила внимание на впечатляющую своими исполинскими размерами кровать, и ноги тут же буквально приросли к полу. Чем можно заниматься на столь массивном ложе? Прыгать, как на батуте, пока перья из подушек и перин не полетят, или… приличные мысли на этом закончились, а в остальном… конец у него кажется не худой…  — Ну что за нравы, ты о чём-нибудь другом можешь думать?!  — У вас везде Церетели потрудился?       Честное слово, само вырвалось!       И мысли в этот миг были совсем не о кровати.       И даже не о платяных шкафах…  — О, Эру, дай мне терпения! — выдохнул эльф, развернув меня за плечи к трюмо.  — Кажется, раньше вам эта добродетель была без надобности, иначе бы отплыли, как и остальные эльфы, в Валинор, а не находились бы в ссылке! — огрызнулась я и чуть было не добавила про отмаливание грехов рядом с православной Церковью Всех Святых, но тут, наконец, заметила то, что Трандуил пытался показать мне — зеркало. — О, Боже…        Отражение в нем  — худенькая, сжимающая в руках горшок с цветком, девушка — было мне бесспорно знакомо. Я каждый день видела у себя в ванной эти серые глаза, губы, верхняя из которых была полнее нижней, и немного вьющиеся чёрные волосы.       Вившиеся.       Немного.       Вот именно.       Теперь же, они стали ровными, словно я их специально битый час выпрямляла утюжком.       И скулы заострились как после месяца самой строгой диеты.       Одни ресницы радовали своей длиной и пушистостью, такого эффекта никакая Ревлон не даст.       А вот уши…       Не кроличьи, конечно, но они и впрямь изменили форму.       Как же быть?  — Что я маме скажу?  — Вот уж не знаю, — ухмыльнулся явно развеселившийся Король, сжимая ладонями мои плечи поверх белой стёганной куртки. — Например, правду: что ты влюбилась, и всё это от переживаний и неуверенности в себе.       Вот ещё!       Так и скажу: мама, я полюбила нечеловека, который укусил меня, и теперь мы с ним одной крови!       Ага, голубой.       И уши от неё красивые растут.       В разные стороны.       Мне же доктора вызовут.       И начнут лечение.       Хорошо, если только антидепрессантами, а не чем похуже.       Стоп-стоп-стоп!       Когда это я страдала от неуверенности в себе?       Встретившись в зеркале с изумрудным взглядом Трандуила, я тут же опустила ресницы.       Слишком многое он знает, чтобы мне сейчас пытаться строить из себя разбитную девицу, коей не являюсь.       Эльф хоть и не совсем, но всё же прав: целый месяц меня терзали сомнения в том, гожусь ли я ему хотя бы в собеседницы на один вечер.       Но это не значит, что я не уверена в себя, просто в нём величия и пафоса больше, чем может вместить в себя целая вселенная.       Филипп Бедросович против него — первый скромник на селе Кукуево. — Простите, Ваше Величество, что-то со мной не так сегодня — гнева много, не знаю, как быть: вроде бы мне не двенадцать, чтобы так закипать… — и это тоже была правда. — Всё в порядке, ты сделала выбор — отказалась от человеческой сути в пользу эльфийской, это не может проходить без стресса, а он порой выражается и не так мягко, — длинные пальцы Трандуила скользнули в мои волосы, аккуратно массируя голову у самой макушки, и от его бережных прикосновений, как и от проявленного понимания, сразу стало легче и спокойнее. — Расслабься и постарайся выбросить из головы всё то, что тревожит и заставляет волноваться.  — Волнения бывают приятные, мой Король, но от одной мысли о том, что вы слышите всё, о чём бы я ни подумала, становится не по себе. — Забудь об этом.  — Но как, если вы сами постоянно напоминаете?  — Я просто стараюсь быть честным.       Честным? Со мной?       Поставив горшок с цветком на трюмо, я снова, на этот раз с оторопью, поймала взгляд Владыки в зеркальном отражении. Зачем такому возвышенному, неземному существу откровенничать с заурядной девицей вроде меня?       Что у нас может быть общего?       Кроме отросших в одночасье ушей, разумеется.        Ответ мог быть лишь один.  — Кто ваша невеста? Кого для вас избрали Валар?  — Кажется, ты и сама уже догадалась об этом, — криво улыбнувшись, ответил эльф, убирая руки от моих волос и отступая на пару шагов назад.  — Но зачем? Я ведь вам совершенно не нравлюсь, — и это ещё мягко сказано. Да мне в жизни не наговорили столько оскорблений, сколько он за одну ночь!  — Я передумал, ты мне импонируешь, — лицо Трандуила в миг обрело привычную непроницаемость, и стало ясно, что он лишь пытался успокоить меня, но вот чувств, какие бы они ни были, никогда не покажет.       Зато мои видит, и спрятать я их от него не в силах.       Он прав: это и впрямь стресс, иначе не назовёшь; слишком остро всё ощущаю, слишком много старых и новых эмоций, а душа стала какой-то болезненно-обидчивой. Хочется дерзить и огрызаться, вместо того, чтобы взять себя в руки и всё хорошенько обдумать. А ведь именно это очень на меня похоже: прятаться от проблем за остротами и шуточками. И чем больше проблема, тем старательнее я всегда ёрничаю. Эльфы должны быть мягче и мудрее. Ну какой из меня эльф?  — Зря удивляешься, — пожал плечами Трандуил, пряча ладони в карманы своего серебристого камзола. — Это всё кровь нолдор. Вы все такие, только мужчины более рациональные: они увлекаются изобретением того, что будит в них интерес, и все силы бросают на это. А вот как быть тебе, подсказать не могу: наверное, лучше выплескивай всё сразу, иначе, когда накопится слишком много, будет только хуже.  — Да особенно нечего, — направившись к одному из высоких окон, я отодвинула бархатную синюю портьеру и присела на край подоконника, стараясь разглядеть, что таит за стеклом глубокий ночной мрак. — Просто никак не могу понять, что же происходит.  — Это не так, — приблизившись, Трандуил тоже взглянул на черничную черноту. — Ты ведь приняла решение, пришла сюда.  — Только вы этого не слишком-то хотели.       И это особенно обидно. Стоит рядом, а в то же время такой холодный и далёкий, как месяц, которого не видно за могучими кронами окружавших дворец буков. Как будто и не он целовал меня в зале несколько минут назад с таким нетерпением.       Всё слышит.       Пусть.       Плевать.       Слишком больно.       Он всё это начал месяц назад.       Он и сумасшедший снегопад. — Олеся, у тебя истерика, — в голосе Владыки послышалась усталость, и, оторвавшись от черноты холодного стекла, я оглянулась. Только для того, чтобы утонуть в его внимательном изумрудном взгляде. — Это всё резонанс аданет и эллет; пожалуй, Арвен было проще, чем тебе. К тому же, она была старше.  — Сколько мне теперь лет?  — Как и было. Как эльф ты дитя, как человек — несколько взрослее, но импульсивность сводит это практически «на нет». Не стоит думать, что я не хотел твоего прихода, это не так: я ждал тебя, только вот не убежден, что твой выбор верен, что ты сделала его умом, а не сердцем. Девушка способна многое себе намечтать, увидев красивого мужчину. Понимаешь, о чём я?  — Да, — ощутив его руку на плече, я закрыла глаза, отдаваясь этому простому, но такому будоражащему прикосновению. — Но я ни о чём не мечтала, Ваша Величество, честно. Просто…       Его горячее дыхание коснулось виска, и от этого странное, непонятное даже самой себе признание так и не сорвалось с губ. — Что просто? — кажется, Король скрипнул зубами, когда, разбудив его любопытство, я замолчала. Совсем.  — Когда вы обняли меня той ночью, я почувствовала себя так… словно улитка, которая нашла свою раковину. Без вас мне теперь больно, как будто с тела всю кожу сорвали.       Именно это я и чувствовала весь последний месяц, но никак сама не могла полностью понять и осознать, и была благодарна, когда он бережно обнял и снова прижал к своей груди. Как же тепло в его руках, особенно когда не смотришь в надменное лицо!  — Никогда не слышал о подобном, — наклонившись, Трандуил всё же попытался заглянуть в мои глаза, чтобы прочесть эмоции. — Хотя боль от разорванной кожи знакома. Это физическая боль.  — Вот и мне больно почти физически, — я потянулась было ближе к нему, даже безнадёжно понадеялась на новый поцелуй. Но тут рядом со скрипнувшей дверью раздалось деликатное покашливание, и тело оцепенело от паники: кто-то нас подслушивал.  — Отец, с девушкой всё в порядке? — уже знакомый голос Леголаса звучал столь осуждающе, словно это именно он был здесь старшим и отчитывал школьников, которых застал в довольно пикантный момент общения. — Я ищу вас чтобы позвать на чай.       Ну вот, обесчестил — женись.  — Непременно так и сделаю, — едва слышно выдохнул у моего уха Трандуил, а затем, размыкая объятия, как ни в чём ни бывало обернулся к сыну.  — Мы уже идём. Ты заказал шоколадный торт, как я просил?  — Да, отец.       Вклинившийся между нами принц помог мне спуститься с подоконника и самолично повёл в столовую, развлекая непринуждённой беседой о погоде, в то время как его чрезмерно долговязый родитель шёл позади, небрежно насвистывая какую-то слишком знакомую мелодию. Так и есть. Всё могут короли.       В тот вечер Трандуил не забыл не только о моей любви к шоколаду, но и о своём обещании. Перед тем как проводить домой, он надел на мой палец тонкое кольцо с алмазом и подарил серебряные кофры, которые изящным плетением скрыли необычную форму ушей.  — Но что мне родителям говорить? — решилась я спросить, когда, совершив неспешную прогулку по заснеженным, освещённым фонарями улицам, мы остановились у моего подъезда. По счастью, ни одной бабушки поблизости не наблюдалось.  — Правду, что жених подарил, — зелёные глаза Короля лукаво заискрились. — А ещё скажи, что скоро сватать тебя приду.