Падает снег

По выходу из здания обоих мгновенно обхватил крепкий морозный воздух, от которого Лев моментально съежился. Надеясь, что перчатки ему совершенно ни к чему, Троцкий ещё в квартире убрал их глубже в карман, а сейчас спешно выискивал оные, ворча себе под нос. – Феликс Эдмундович, – сжав пару раз ладони в кулак, похрустывая кожей перчаток, начал Лев. – Напомните мне, голубчик, почему мы с вами вдруг решили прогуливаться по такому ужасному морозу? – Вы обещали на сегодня прогулку, и я не мог такое позабыть. Правда, – Дзержинский сощурился, оглядываясь вокруг. – Погода решила нам в компанию убавить пару градусов, но, я надеюсь, это никак не помешает нашей оздоровительной в каком-то смысле затее. – Пару, – хмыкнув, повторил Наркомвоен, выдыхая клубы густого пара. – Зачем же вы меня послушали? – Я все чаще задаюсь тем же вопросом, – Феликс широко улыбнулся, глядя на ворчливое выражение лица еврея, который за несколько минут разговора начал топтаться на месте. – Если мы продолжим стоять, то перемерзнем оба. – Да, тут вы правы. Чёрт, если я заболею, Феликс… Поляк легкой походкой устремился вперёд, заставляя и Троцкого идти за собой, но Лев почти сразу же нагнал Дзержинского, после чего оба сбавили шаг, и путь их продолжился медленнее и растянутее. Солнце все также билось об снег, отражая лучи и обеляя округу, мучая не привыкший к подобному свету взгляд. Но вскоре товарищи забрели с открытой местности в парковую часть кремля, где деревья, укрытые ватными одеждами, заслоняли свету подступы. Дороги и тропы, по которым доводилось идти, совершенно пустовали, хотя, обычно в это время по выходным людей здесь по пальцам не пересчитать. Оно и понятно, ведь не каждому в голову взбредет в подобную стынь нос высовывать за порог. Куда приятнее сидеть дома, попивая горячий чай у растопленного камина, или же вовсе, запрятавшись под одеяло и всевозможные покрывала, переспать такие стужи. За разговорами о недавних поездках Феликса в Минск, упорной борьбе на фронтах (разговор этот сразу же было решено свернуть, дабы не расстраивать обстановку и все же смолчать о военных работах, иначе прогулка превратится во внеочередное закрытое совещание), прошедших без него заседаний и просьб во всех подробностях поведать о мелочах, Лев и не заметил, как они оказались, пожалуй, в самой непосещаемой части территории Московского Кремля. Во всяком случае, здесь он едва ли был хоть раз, потому как кроме снега ничего знакомого признать не сумел, в отличие, кажется, от Дзержинского, который почему-то остался чуть позади. Видимо, за новыми пейзажами и вновь встревоженными мыслями, которых обойти не удалось по причине известной, Троцкий не усмотрел, как прошёл чуть дальше и оторвался от товарища. Но, как известно, случайностей не существует, все в этом бренном мире закономерно, именно поэтому Феликс, пользуясь прекрасной возможностью замешательства Льва, наметился вылепить из горсти снега подобие снежка, материал для которого благополучно стянул с ветвистой ели. Как только шар в его руках окреп, а пальцы слегка онемели, принялся с азартом выжидать, когда же Лев Давидович обернётся, и тогда… – Попал! – воскликнул поляк, а Троцкий, получив на развороте удар в грудь, медленно перевёл взор с зияющего пятна на Дзержинского, одарив того если не изумленным, то удивленным взглядом. Глаза его лукаво и весело блестели, весь он сейчас сверкал и по-ребячески, с вызовом отвечал на взоры Льва, от чего моментально выглядел куда свежее, чем обычно в коридорах или на пленумах. От сорокалетнего, потрепанного тяжёлой работой и невероятными нагрузками, что берет на себя Феликс, сейчас ни осталось и следа. Сколь мало нужно этому человеку для ощущения полного комфорта и юношеской раскованности, для искреннего смеха и таких нелепых и недопустимых серьезному государственному деятелю поступков. Кто-то вычеканил эти правила в граните и сковал несчастных людей в государственные рамки холода и отчетного разума, аскетизма и чуждости к глупостям, свойственным человеческой натуре. Но, в самом деле, Наркомвоен неприлично долго буравил взглядом своего товарища, от осознания чего пришлось быстро перейти в наступление на собственное пальто и приняться стряхивать с него ошметки снаряда. – Ну, знаете ли… – покончив с последними снежинками на груди, с наигранной обидой выпалил Лев. – Это уже выходит за рамки всякого приличия! Вот так, без объявления войны, я получаю – от кого!? – от вас, голубчик, прямо в грудь удар! Уму непостижимо, да со мной так белогвардейцы не поступали, как сочли возможным поступить вы! – Троцкий, воодушевленно и с решимостью выдавая тираду, за несколько шагов оказался в полуметре от Феликса, который внимательно всматривался в искрящиеся голубые глаза, все ещё неуверенный в том, насколько шутлива форма высказываний и стоит ли верить этим хитрым отблескам радужки. – Вы же противник индивидуального террора, а сами, выходит, его ярый исполнитель, – неугомонно продолжал Лев, разрывая короткими и резкими движениями воздух. – Вот знайте теперь, что я вам этого не прощу! Троцкий, совсем увлекшись своим актерством, для пущего эффекта нахмурил брови, задумав было продолжить сцену, но, ухватив наконец секундное и непозволительное замешательство Дзержинского, в конец запутавшегося в серьезности момента, мгновенно дёрнул руку за плечо поляка, от чего тот рефлекторно обернулся, тем самым совершив роковую для себя ошибку. Рука Троцкого обхватила мощную еловую ветвь, а резкого встряха хватило, чтобы добрая часть белоснежных алмазиков как по команде ретировалась вниз и прямо за ворот шинели чекиста. Победная улыбка закрепилась на лице Наркомвоена, а Дзержинский, сконфузившись, тут же вытянулся в туго натянутую струну, с лицом страдальца чувствуя, как быстро тает снег под одеждой, холодными каплями стекая по спине, вымачивая гимнастерку. Опомнившись от противного чувства и жгучего холода, тот за секунды скинул с себя шинель и быстро-быстро принялся стряхивать нерастаявшие еще с затылка и шеи снежинки, попутно, кажется, ругаясь польским. Предположительно, ведь слова звучали, будто помесь украинского, белорусского и жужжания пчелиного роя. Интересно, но крайне забавно. Или сейчас все казалось забавным?.. – С ума сошли? – не скрывая радости, но все же переживая за неутепленного Феликса в такой-то мороз, спросил Троцкий. – Заболеть вам ещё не хватало. Оденьтесь немедленно. – Вы же сами меня снегом окатили! – возмутился поляк, встряхивая шинель. – А теперь думаете о моём здоровье? Определитель, друг мой! – Окатил, – Лев согласно кивнул. – Но заметьте: справедливо! Феликс хохотнул, возвращая шинель на себя. Конечно он был недоволен, ведь кому понравится, но рушить хмурым видом и дедовским недовольным бубнением он не собирался. – Может быть, но я же вас не так радикально запорошил. Неравноценная плата, прошу заметить. – В следующий раз я обязательно учту все промахи и воздам вам по грехам вашим, договорились? – с видом самым праведным, какие бывают у священников после причастия, выдал Троцкий. – Да. Да, меня устраивает, – Дзержинский энергично встряхнул ладони, сбрасывая капли талого снега, тут же пряча их от хваткого мороза в карманы. Как-то подозрительно олядевшись по сторонам, даже отойдя на пару метров вперёд и пройдя таким же образом назад, чем вызвал у Троцкого немое недоумение, Феликс наконец остановился возле него. Как удачно пригодился опыт конспиративной работы в молодые годы. Все по канонам жанра: безлюдное малоизвестное место, проверка территории, быстрая, но главное аккуратная передача нелегальной вещицы революционного состава и быстрый расход по разным сторонам, не забывая петлять кварталами и улочками. Пожалуй, часть из этого не пригодится, разве что предельная осторожность, но в памяти свежо и время переносить на практику. Феликс таинственно улыбнулся, покинув Троцкого прищурым, полным милого смущения взглядом, приблизившись к нему, а Лев в свою очередь по привычке вздернул подбородок, внимательно наблюдая за действиями чекиста, не теряя заинтересованного огонька в глазах и лёгкого предвкушения. Дзержинский мягко подхватив ладонь Троцкого и, прижавшись к ней щекой, невесомо коснулся губами внутренней стороны, столкнувшись с кожаным чехлом. Единого взгляда хватило, чтоб спросить и получить согласие снять мешающую перчатку, что поляк и сделал. Наконец, он вновь повторил касание – такое обжигающее и нежное, тягучее, приятное, обратно контрастирующее с крепким морозом, который с завидной наглостью в унисон Дзержинскому покрывал своими леденящими поцелуями кожу. Лев дёрнул уголками губ, очертив контур скул Феликса пальцем, чувствуя, как едва незаметно и едва ощутимо тот вздрагивает от прикосновений. Впиваясь взглядом в каждую черточку этого столь расслабленного сейчас лица, Троцкий и сам теряет всякое сопротивление чувствам. Видеть, как Дзержинский, подобно снегу в ладонях тает от прикосновений – одно удовольствие, ведь так редко приходится ни то, что казаться его грубой, заветренной кожи, держать в своих руках, – видеть чаще раза в неделю, если свезет. А сейчас он так близок и открыт, как бывает в минуту их уединений, где ни одна живая душа не могла видеть всего, знать и воспринимать хоть часть из чувств, которые могли передать друг другу эти солдаты невидимых сражений. И пусть оба всецело осознавали и принимали выбранную судьбу, не смея жаловаться на её повороты и неожиданные перемены, но каждому хоть иногда хотелось отойти от всего этого, хоть на минуту. Больше и не нужно. Просто почувствовать свободу себя – от дел, суеты, вечной и никак не кончающейся войны, предательств, преступлений, грязноты и порочности этого несовершенного мира. Сбросить с себя давящие железные оковы, броситься друг к другу, как грозные волны бросаются на скалы, разбиваясь об них и, вновь нагоняя силу, бьются из раза в раз. Все это так мечтательно, так далеко и безнадёжно кажется сейчас. Будто в этой стуже и белых завалах ничему подобному не суждено случиться, как бы не старался человек оставлять своё сердце на этих сражениях. Быть может, оттого, что требует эти томные минуты какая-то душа, всякие попытки рвутся на тысячи тысяч клочков? Винить ли человека за то, что он не Бог, и что семи дней никогда ему не хватит на сотворения из руин нового, девственно чистого мира? Едва ли, ведь он делает все, отказываясь от всего во имя. Как и они. – Я соскучился по тебе, – шёпотом произнёс Феликс Эдмундович, оставляя на ладони Льва ещё один поцелуй. – Ты не представляешь, как сильно… – Представляю, – Троцкий плавно скользнул от щеки Феликса до его плеча, обрывая тем самым нежные касания губ, быть может, намереваясь взять инициативу в свои руки, но его определённо опередили. Дзержинский незамедлительно прижал к себе еврея, одарив его горящим чувственным взглядом, а за сим жадно, но в меру сдержанно впился в мягкие его припухлые губы, утягивая Льва в продолжительный, полный нежности поцелуй. Феликс упивался моментом, отдавая всего себя здесь и сейчас, крепче смыкая руку на поясе Троцкого, а тот без особых сопротивлений отвечал взаимностью, пристроив ладонь на затылке поляка. Ужасно безрассудно, глупо и по-детски неосторожно выходила вся эта ситуация, ведь в любой момент их могли раскрыть случайно заблудившиеся здесь души. И пусть наверняка болтливый язык не смог бы доказать правдивость увиденного, ведь кто примет на веру, что столь важные в своих будних действах люди посреди бела дня будут с таким влечением и наслаждением целоваться в тени Большого сквера? Звучит смешно, а описание больше смахивает на роман, где юная пара играет в прятки от мира, не более, но в любом случае это риск, на который Троцкий ни за что бы не пошёл, не знай он, пожалуй, главного – безрассудство этого вечно горящего поляка заключается исключительно в его вере. Если здесь и сейчас он позволил себе подобное, это может означать только то, что готовность его к любой ситуации не меньше девяти десятков процентов из ста. Не зря он так оглядывался весь путь, осматривался незаметно и вскользь. – Каков хитрец, – отстранившись от Дзержинского, с улыбкой выдохнул Лев. – Шутка ли, Феликс? С огнём играем, нас запросто могут увидеть. Дзержинский, прикрыв веки, тихо рассмеялся, взглядом зеленых глаз устремившись на Троцкого. Коты, измазаны сметаной, выглядят менее довольными, чем Феликс, а радужки, отражая белизну пространства, переливались озорным огнем, от чего Наркомвоен невольно широко улыбнулся, возобновляя прерванный им же поцелуй. И пусть он был короче и рванее, почти спешный, это не помешало в полной мере насладиться друг другом. – Мне кажется, что я замёрз окончательно, – подытожив, выдал Лев. – Ладонь я уже потерял. – Придётся ампутировать, – хмыкнул поляк. Дзержинский ослабил хватку, а после вовсе отпустил Троцкого, заключив его задубевшую ладонь в свои не менее тёплые, дыханием стараясь отогреть конечность, чем вызвал задорный смех товарища. – …или так. Этот вариант, мне кажется, менее эффективный, зато твои руки ещё послужат народу, – Феликс закончил обогрев, как только бледно-алая краснота немного сошла с пальцев и сам Троцкий, кажется, почувствовал изменения, поэтому чекист вручил ему отобранную перчатку. Та почти сразу же вернулась на законное место, а её хозяин о чем-то задумался, оглядывая Феликса с ног до головы, будто потерял в нем что-то чрезвычайно важное и прямо сейчас пытается отыскать. – Феликс Эдмундович, – протянул Лев, слегка прищурив взгляд. – А ты давно дальше Лубянки за воротами ходил, а? – Я-то? – чекист задумался, пригладив ладонью заиндевевшую бородку. – Да давненько, я думаю. – Прекрасно… Троцкий обошел Феликса по кругу, внимательно, как хищник добычу, осматривая его со всех сторон. Теперь уже поляку приходится немо недоумевать и пытаться хоть немного уловить мысль Льва, которая сплела в его голове интереснейшую, судя по искоркам глаз, идею. Продолжая растягивать появившийся в чекисте интерес, Лев будто специально, – а он специально, – молчал, уйдя совершенно в другую сторону. Наконец, спустя недолгую паузу, он все-таки громко и отчётливо начал излагаться: – А что, если нам сходить на каток, а? Тот, что на Патриарших недавно открылся, – Троцкий полоснул воздух рукой, убрав её тут же в карман. – Больно нахваливал его Луначарский. Заодно и проверим, как работает наркомат просвещения. Кататься-то ты умеешь, голубчик? – Умею, наверняка должен… – задумчиво произнес чекист. – Но я обещал сыну прогулку, поэтому не судьба. – Это даже хорошо, что обещал, – подойдя к Дзержинскому и обхватив его за плечи, отчеканил Лев. – Возьмём с собой мальчишек, чтоб и им не скучать без дела. Развлекутся хоть, да и мы стариной тряхнем. Хоть я ещё и не стар совсем, – Троцкий ладонью ускользнул под воротник шинели Феликса, пройдясь по сбитому ворсу подушечками, как-то загадочно просматривая на чекиста. Поляк не без удивления воспринял спонтанное предложение Льва, вскинув светлые брови. Это он серьёзно сейчас или вновь коварствует?.. Чёрт его пойми! Но идея ведь не плохая, даже очень интересна, поэтому думать над решением долго не пришлось. И Ян наверняка будет безумно рад провести время не только в компании старика-отца, но еще и обзавестись новыми товарищами. Кажется, с сыновьями Льва он не был знаком лично… И тут Дзержинскому стало как-то неудобно и стыдно перед самим собой. Неужели он не знает, с кем дружит его сын?.. Спустя какие-то минуты подробного плана дальнейших действий, Феликс принял на веру слова Троцкого и в совершенстве с ними согласился, поэтому они довольно быстро побрели обратно, попутно обсуждая умения каждого, а Дзержинский умудрился вспомнить, как в детстве чуть было не утонул, закатившись на тонкий лёд. С такими разговорами они дошли до Спасской, но тут Наркомвоен почему-то остановился. Остановился, задумался, и вдруг, с самой хитрой улыбкой из всех, что когда-либо приходилось наблюдать Феликсу, сообщил: – Товарищ Дзержинский, ты сколько раз из ссылок бежал? – Три. А что? – Бегать, стало быть, умеешь. Тогда смотри: кто последний до парадной, тот на катке 5 фуэте подряд исполняет. Согласен? Феликс ошарашенно обернулся к Троцкому, до конца не веря, что тот в своём уме и сейчас на полном серьезе предлагает подобное. – Кто вы такой, гражданин, и куда дели товарища Троцкого? Знайте, за его голову вы отвечает жизнью! – шутливо, но от этого не менее ошарашенно заявил чекист. Еврей решил, что подобное заявление можно трактовать как согласие, хоть таковым оно и не было, но волновало ли это заразившегося азартом Льва? Нет, поэтому, долго не церемонясь, тот сделал два широких шага и сорвался с места, быстро уносясь по дороге к Кавалерийскому корпусу. – Лев Давидович!.. – поляк возмущенно наблюдал за бегом Троцкого, уверяя себя, что все это ребячество и ничего более шутки, но в голове представилась картина крайне нелепая в любом случае исхода сего «соревнования», и что-то сподвигло выкрикнуть безнадежное «а ну остановись!». За неимением иных вариантов, рискуя не добежать вообще, чекист не совсем уверенно, но быстро набрал скорость, оказавшись все же в отстающих. Тяжёлая одежда сковывала движения, поэтому должного разгона набрать было невозможно, да и бедные лёгкие, израненные долгими болезнями и табачной зависимостью Дзержинского, долгого забега не протянули. Но, не теряя надежды, Феликс рвался из последних сил, будучи готовым вот-вот наступить резвому наркому на пятки.