Падает снег

Сергей Львович, сидевший в своей комнате и заинтересованно листавший страницы книги, был поглощён сюжетом, отпечатанном чётким красивым текстом на бумаге. Он всегда обращался с литературой бережно, радовался любой возможности иметь купленную книгу с иллюстрацией и хорошим переплетом. Особенно бережливость возрастала, если это был подарок от отца. И, полагаясь на его вкус, мальчишка с большим уважением и нетерпением знакомился с главами произведения. Это продолжалось бы еще несколько часов, если бы он не услышал стук в дверь. Он оторвался от книги и напрягся, готовясь услышать либо разрешение впустить пришедшего (обычно открывали гостям взрослые), либо просто успокаивающий отклик. Из его обители послышалось протяжное «ма-а-ам!», а из соседней комнаты — «да-да, иду». Вот теперь расслабившись, Сережа, умудряясь читать на полу с лежащей на ковре книгой, снова отправился в забытие. Но только до поры до времени: мужской мягкий баритон, принадлежащей, как оказалось, Феликсу Эдмундовичу, сделал его внимательным. Люди с «работы», особенно такого колорита, были знакомы мальчику не только по газетам, извечным разговорам в школах и на улице, но и по рассказам и кухонным беседам родителей. Личность Дзержинского просто не могла быть проигнорирована, а знания Сергея, связанные только с «профессиональной деятельностью» оного, волновали его ум. До него донеслась настороженность в голосе матери: есть причины подозревать! Он от своего детского любопытства, затаив дыхание, прошел в прилегающую комнату Натальи Ивановны. Улавливая нить диалога, молодой человек приметил на столе раскрытую энциклопедию о каких-то средневековых церковных сооружений России, подойдя поближе, дабы рассмотреть картинки. Но его отвлекли слова чекиста об аресте. Сергей Львович встрепенулся, сердце дрогнуло и сменило ход на бег, а руки готовы были трястись от кричащего зова, что нужно что-то предпринять. Однотипная планировка квартир вывела его из дома быстро, причем оставив его уход незамеченным: дверь он закрыл так же бесшумно, как и пробирался из комнаты в комнату. Чуть ли не спотыкаясь, Седов взволнованным бегом преодолевал расстояние, подгоняемый страхом и фантомным ощущением, что председатель ВЧК вот-вот обгонит его. Он не думал, в чем виноват его отец — а он уже для него невиновен — не думал, что могло послужить причиной, не думал, как и почему, он даже сам до конца не верил в это, но ведь все тому доказательства он слышал! Слышал и чувствовал дыхание злостной опасности.

***

Троцкий изначально не планировал стоять за стулом, положив руку на его спинку, при этом что-то растолковывая. В таком же положении внеплановости находился и Радек, который минут двадцать назад что-то говорил идущему рядом Бухарину о делах Коминтерна, попутно разговаривая о германском пролетариате, пока его спутник с радостным «Лев Давидыч, именно Вас я и искал!» не помчался к свободному столу, за которым в гордом одиночестве восседал вышеупомянутый разыскиваемый. Николаю нужно было ну очень срочно вывалить на военмора все своё проработанное мнение по поводу его недавней статьи. Бухарчик хотел изложить вопросы и замечания на бумаге в письме, но дела оттаскивали его от этой затеи. А теперь все угодные на то условия — кроме недовольного Карла — способствуют дискуссии. Совсем не спрашивая, настроен ли Троцкий на диспуты, Коля, проделав все формальные процедуры приветствия, получил разрешение сесть напротив и начать говорить. Такая привилегия была подарена и Радеку как его союзнику, которой он воспользовался наполовину, только присев рядом с товарищем. Но вся эта скромность была ровно двадцать минут назад, а теперь, увлечённый игрой в спор Бухарин вскочил с места на манер Троцкого, оперевшись руками об стол. В его речи не было даже наметков злости, резкости, хотя появлялись искренне эмоциональное недоумение и азарт. Он с большим удовольствием выжидал момента, дабы отвечать на парирование, улыбаясь от того, что позиция товарища казалась ему смешной. А это, в свою очередь, не нравилось Льву, под размеренными расстановками скрывающим свою улыбку над Бухариным. Была это не улыбка, правда, а бессилие и тяжёлый выдох. —…А вот здесь, Лев Давидович, Вы противоречите сами себе: опровергая догматизм, Вы сами крепко-накрепко за него держитесь! — А Вы путаете соответствие идеологической основе со слепым подчинением этой идеологической мысли. Это даже страшнее простого догматизма. Пока два теоретика сходились в словесной битве, Карл с величавой медлительностью тонким слоем — дефицит! — мазал на хлеб масло. Вид у него, при этом, был такой, словно он имел дело с ювелирной работой, боясь неровным мазком ножа испортить сию абстрактную композицию. Правда, делал себе он бутерброд дольше, чем ел. А Троцкий с Бухариным все говорили, говорили и говорили, вселяя в Радека, ну очень не желающего внедрять в середину их мнений свое, тоску и уныние. Озираясь по сторонам под горячечное «Вы не правы, товарищ», Карл поерзал на месте. Бухарин сел обратно, став в интенсивности голоса мягче. — Ваша манера говорить о неприятии субъективизма… — Мойша. —…Но Вы сами являетесь распространителем узкой эгоцентричной мысли!.. — Николай Иванович. —… И мне, право, кажется, что Вы готовы говорить все… — Николай. —…Лишь бы не признать свою неправоту. Но я Вас… — Николя-я-я, — по тону казалось, что Карл, издав последний звук, издох. Но на самом деле, он только навалился на товарища, положив голову тому на плечо, грустными собачьими глазами косо взирая на замершего в разговоре и в интеллектуальном процессе Бухарина. Воцарилась тишина. — Что Вам? — спустившись с облаков возвышенности, названный по старому псевдониму повернул голову в сторону страдающего журналиста. Лев же изволил молчать. — Дайте мне… — Карл, вовремя забыв нужное слово, в попытках вспомнить, пощелкал пальцами, — талон! На еду. — Чего?! А где Ваш? — Мне мало. — Нет, — неуверенно произнес Коля, до конца так и не понимая, что от него нужно, — Н-не отвлекайте вообще меня! — Это бессердечно. Пока Вы разглагольствуете о мировом благе и о счастье простых рабочих, рядом с Вами сидит нуждающийся, которому Вы не готовы протянуть руку! Это любовь к человечеству и презрение к определенным людям, что равняется лицемерию. Во время сей проникновенной и душераздирающей речи, Троцкий, усмехнувшись тому, что Радеку актерской иронией удалось ввести Бухарина в ступор, придвинул ему тарелку с нетронутым обедом. — Я воздвигну памятник Вашему отзывчивому сердцу! — На Большой Лубянке, пожалуйста. — Не верьте ему, Лев Давидович, — полушутя и полузлясь, Николай подарил Радеку хороший щелбан, ловким движением засунув в его карман френча этот самый талон, — Довольны теперь? — Очень, — уже приподнимаясь с целью взять еды, он заулыбался во весь рот, мастерски и отточено увильнув от легкого хлопка по спине. За время ребячества, которое вызывало у Льва противоречивые чувства в силу его неумения быстро переключаться и тухнуть от неактуальности темы, он, не встревая в детские и неуместные для него выходки товарищей, что-то чиркал на клочке бумаги. Хотя, не сказать, что его это не веселило. В признательность Карлу, сохраняющему нейтралитет, а также почтение к чужим темам для обсуждения, Троцкий не вмешивался в его сферу, становясь немым наблюдателем. — Если у Вас, Николай Иванович, будет на то время, напишите в редакцию. Мы еще с Вами это обговорим в более удобной и уютной обстановке. А то не дело впопыхах и спонтанно браться за какой-либо анализ, — и он протянул написанную записку. — Да здесь минутное дело… Было. Простите, если что не так, — поведя плечом, Бухарин поднял глаза на военмора, растянув уголки губ, а следом забирая бумажку, — С моей стороны подобное — халатность. — Не переживайте. Я Вам все прощаю, — теперь последовала косая ухмылка от Троцкого. — Прямо все-все? — любопытно-шутливо пролепетал Николай. — Все, кроме той случайности, что сейчас привела Вас ко мне. — Ну Лев Давидович! Шутки Ваши! — А я вот не шучу, — опустив голову и делая вид читающего, Лев поджал губы, но это его не спасло: он затрясся от сдерживаемого смеха. А, встретившись взглядом с Николаем, уже ничего не контролируя, поддался его заразительному веселью. — Здорово, малой! — Карл, несущий первое блюдо к столу, увидел в дверном проеме запыхавшегося Сергея, чей вид был нервным. Радек с необычайной простотой забыв, что держал зубами — зрелище было блестящее — кусок хлеба, шмякнул его на пол. Он сначала замер, а потом, словно боясь чего-то страшного, медленно посмотрел себе под ноги. Скорбь и растерянность заполнили его сердце. — Сейчас, господа, минута молчания по причине глупой и бесславной смерти ребенка пшеницы, которое своей плотью могло бы наполовину вскормить несчастного беспризорника холодной жестокой ночью. Помним, любим, не едим. — Ни себе, — Бухарин повернулся в сторону мужчины, понесшего хлебные потери, покачав головой, — Ни людям. Доброго дня, Сережа! Карл, кое-как нагнувшись с тарелкой, поднял несчастный кусок хлеба, не забыв со всех сторон его обдуть, словно это могло хоть как-то помочь. Есть, конечно, он не собирается, но оставлять следы неудачи, во-первых, неприлично и, вообще, одно сплошное скотство, а, во-вторых, жалко. Будто бы и не заметив оплошность Карла, Лев изначально обратил внимание на сына, приводя своим взглядом молодого человека в движение. Седов пожелал хорошего времени всем, прежде чем подойти к столу. — Здравствуй, отец. Военмор поднимается с места, сердечно жмет руку Седову, другой ладонью приобняв его за плечо. — Рад тебя лишний раз увидеть. Что-то случилось или ты зашел просто так? — Ну, — он стушевался, не зная, как начать свое изъяснение. Страх, что ему не дадут договорить, что он не успеет до прихода Дзержинского, что он мог ошибаться, заставил его жевать губы перед ответом. Это уже стало не нравиться Троцкому. Пока атмосфера в столовой стала меняться, Карл, больше не иронизирующий над своей глупостью в обращении с едой, опять же присел к Николаю, который хотел начать было комментировать проступок. Но он перестал вообще даже дышать, становясь свидетелем чего-то неприятного. Только вот не удержавшись, напоследок Бухарин бросил, показав кукиш: — Вот тебе, а не талон больше, вредитель. — Точно случилось. Говори же, — не требуя, а даже мягко прося, Лев пытался поймать взгляд опущенных глаз. Сильные новости всегда тяжело произносить. Они звучат несуразно, неправильно, вызывающе, бесформенно-отвратительно и из-за этого нереально и пугающе. — Тебя хотят арестовать! — с этими словами прорвалась дрожь в голосе, и теперь в поднятом взгляде бесновалась тревога. Он, не расцепляя рукопожатия, поддался чуть вперед, сжимая на пиджаке пальцы, — К нам заходили. — Кто? — хладный ответ последовал тут же. — Дзержинский! Ситуация культовая по своей нелепости и клишированости, но она есть и от этого никуда не деться. Все как по команде вдруг замерли, ошеломленные немым удивлением от услышанного. От чего? Почему? Дзержинский… Бегающий взгляд Бухарина вдруг упёрся в одну точку, а сам он, до этого момента усердно убеждая себя в том, что мальчик просто надумал, замер в изумлении. Прямо на него с другого конца столовой неотрывно смотрела пара глаз, обладателем которой являлся Феликс Дзержинский. В дверях он оказался так же неожиданно, как и весь этот момент начал набирать действительно серьёзные обороты. Лица тех, кто сидел непосредственно к событиям, сравнялись по степени шока, немо и бездвижно наблюдая за тем, как чекист режет шагом расстояние, невозмутимо приближаясь ко всем известной цели. — Лев… — ломанным от нахлынувшего волнения голосом выдал Бухарин. — Что? Кивком головы Троцкий был направлен на поворот. Обернувшись, еврей лицом к лицу столкнулся с Дзержинским, встретившись с зелёным огнём его глаз. И, быть может, неурядица лишилась бы какой-либо силы, если б Седов со всей своей юношеской решимостью и чувством долга не встрял между Львом и условным противником. Набравшись небывалой смелостью и выйдя из-за спины отца, Сергей впился взглядом в поляка, для пущего эффекта сведя густые чёрные брови. — Гражданин Дзержинский, — задыхаясь собственным возмущением, выпалил Седов. — Мой отец — честнейший человек, без страха и жалости к врагу сражавшийся на фронтах, без устали работающий на благо партии по сей день! Какие основания могут быть для ареста Льва Давидовича? А Вы согласовали это с Лениным? Он в курсе? Уверен, что нет, поэтому немедленно же… По Вашему это весело?! Признаться, чекист хотел упасть в приступах непрерывного смеха ещё в момент, когда только-только начинающий становится басистым голос юноши прорезал относительную тишину. Этот бойкий воробушек с такой статью и уверенностью в своей победе напал на поляка, что тот поначалу действительно застопорился, пытаясь понять, отчего вдруг такое резкое к нему отношение. Но осознание пришло мгновенно, и уже тогда улыбка тронула уголки его губ, что Феликс всячески пытался скрыть, настолько не хотелось перебивать хлесткую тираду Седова. — Сергей Львович, — задавив накативший смех ещё до его срыва, официозно, но доброжелательно произнёс Дзержинский. — Вы абсолютно правы, дорогой мой друг. Ваш отец… Окончить собственную мысль чекист, к сожалению, не смог, потому как вскользь глянув на в полном ступоре сидящих Бухарина и Радека, последняя ниточка напускной серьезности с треском лопнула, посему держаться смысла уже не было. Дзержинский опустил голову, широко улыбнувшись и пока ещё едва посмеиваясь сквозь зубы. Ухватившись рукой за спинку стула, поляк медленно на него опустился, согнувшись, перенося упор на правую руку. — Простите… — пряча смех за ладонь, прошептал Феликс. — Видели бы вы свои лица, товарищи! Дзержинский откинулся на спинку, кончиками пальцев смахивая влагу с ресниц. Чекист поуспокоился, но заразный его смех попал в Бухарина, и тот, уткнувшись в плечо рядом сидящего Радека, расхохотался, от чего сорвался и Лев. — Какая голова у тебя тяжёлая, кегля, — усмехнулся Карл, наконец отпустив внутреннее напряжение. — Уберись с меня, плешивый! — журналист легонько хлопнул ладонью по макушке Коли, но тот совершенно не реагировал, поэтому Радек отступил, широко улыбнувшись. И всем ясно, в чем же шутка, и всем смешно, но одному Сергею ничего не понятно. Полный этого непонимания, он взглянул на отца, желая найти объяснение, на что Троцкий моментально обратил внимание: предреввоен, улыбаясь, опустил крепкую ладонь на плечо сына, ускользнул за спину и крепко обнял Седова, потрепав его по холке. — Мне с такими детьми, — начал Лев, прижимая сына к себе. — Никакие аресты не страшны. Ты молодец, горжусь, — тепло отпустил еврей, глядя в глаза Сереже, а тот, мгновенно согнав всю хмурость с лица, присоединился к улыбкам. — Эк ты, Сергей Львович, товарища Дзержинского отчитал! Он аж опешил, я видел! — вклинился Николай, отстраняясь от Карла. — Я вот не рискую с ним так. — Глупость какая, — махнув рукой, прыснул Феликс. — Повода у вас нет, Николай Иванович. — Это пока его нет! А вот… Так, минуточку, подождите, — главред корпусом обернулся к Радеку, в упор глядя на приступившего к обеду товарищу. — Где это я плешивый?! — Где? — совершенно неправдоподобно удивляясь, спросил Карл, салфеткой утерев губы. — Он ещё и спрашивает, вредитель! Я ему, значится, талоны свои дарю, кормлю эти скорбные и наглые глаза, а он мне «плешивый»?! Ну, Карл Бернгардович, это уже слишком! — Ну, если ты хо-очешь, я великодушно разделю твою участь. Можешь даже мою лысину потрогать, — Радек улыбнулся во все 32, аккуратно щелкнув Бухарину по носу. — Карл! Пользуясь моментом занятости Бухарина и Радека своими разборками, Феликс, до какого-то момента с улыбкой поглядывавший на Троцкого, аккуратно встал из-за стола и вновь очутился перед военмором. Взгляда хватило, что они оба как по команде кивнули и в следующую секунду ретировались на выход, оставляя своих товарищей в гордом одиночестве.

***

И вновь широкая мраморная лестница провождала по ступеням к нужному этажу. За время пребывания в уже более-менее отапливаемом Кремле, Феликс вот-вот готов был снять с себя шинель, заместо этого широко распахнув ее, а в руке крепко держал теплую военную ушанку, связанную небольшими веревочками на макушке в узел. Взмокнуть себе он не дал, но стоило бы поторопиться с выходом, пока переходы по пролетам и коридором не обошлись мокрой спиной и дальнейшей простудой. — Вы извините, — вдруг произнёс Лев, размеренно поднимаясь по лестнице. — Совсем забыл за книгой об обещанном. Феликс, что шёл на ступень вперёд Троцкого, улыбнулся, косо взглянув на товарища. — Ничего страшного. Я сам явился немного раньше положенного, поэтому Вы здесь совершенно не виноваты. — Сергей! — Троцкий запрокинул голову вверх, успев заметить, как ботинки его сына мелькнули меж этажей. — Не бегай по лестницам, упадешь же! — без приказа, но с просьбой крикнул военмор. — Не упаду, пап! — Знаю я твоё «не упаду». Вот как за отца вступаться, так ты первый, а как послушать? Быстрые шаги наверху прекратились, а через несколько секунд сменились простым и спокойным шагом, на что Лев довольно улыбнулся. Седов, ясное дело, дошёл до квартиры первым, но остался ждать отца и его товарища, прокручивая в голове свои дальнейшие действия. Почувствовав на себе вину за резкие и, выходит, необоснованные выпады, Сергей решил хоть как-то сгладить свою вину перед чекистом. — Ната дверь не открывает? — выходя из-за поворота, спросил Лев у сына, выводя последнего из задумчивого ступора. — Ты чего не заходишь? Сережа жестом показал отцу, что все хорошо и, отходя от него, сделал пару шагов в сторону Феликса. Вздохнув полной грудью, юноша выпрямился и с виноватой улыбкой на лице произнес «извините», на что Дзержинский беззлобно усмехнулся, утвердительно кивнув. — Не страшно, Сергей Львович, я не в обиде. Даже рад, что вы так рьяно вступаетесь за близкого человека, но впредь на горячую голову выводы не делайте. Холодный рассудок в таких ситуациях крайне важен, — поляк подмигнул Сергею, протянув ему ладонь. — Так точно, товарищ Дзержинский! — Седов с охотой пожал руку Феликсу, после чего быстро метнулся к двери, распахнув её. Дальше все происходило довольно быстро, что и к лучшему. Троцкий за пару минут оделся, проигнорировал пару вклинов Феликса о погоде, и был готов к осуществлению обещанного. А обещал он Феликсу Эдмундовичу не что иное, как прогулку. Самую простецкую и неформальную прогулку, чтоб расслабиться и поговорить о чем угодно, кроме несомненно важной, но порядком трудоемкой и выматывающей работы.