с первой минуты

      Стоило ли забросить попытки дозвониться? Или пробовать писать?       Господи, я чувствовала себя жалкой.       Родители старались утешить «девку, которая оболгала Игоря», учителя старались не вмешиваться, когда кто-то что-то говорил, я же в этой ситуации проходила мимо, прямо чувствуя это поганые взгляды.       Все, что удалось создать, вдруг распалось, разбилось. И я не понимала, что делать.       Писала ему, звонила.       И ничего.       На самом деле я никогда не верила в истории, которые повторяются. Я думала: «эй, как я могу «встать на одни и те же грабли», но вставала, я делала это методично, ударяя ими по своей голове и, не успеет пройти шишка, ставила новую.       А правда, ведь до того момента, как я стала скромной константой в школьной жизни я ведь такой не была. У меня была самая лучшая подруга, с которой мы ходили на рисование, танцы и шахматы. Эта подруга была лучшей за всю мою жизнь, пока не подставила, сказав, что это я – украла ее номер на конкурсе. И все бы ничего, только конкурс – на грант, который – один. А ведь это она была воровкой, и она поехала учиться музыке где-то там, за морем, присылала открытки. Какой парадокс: после того, как она поехала становиться звездой, я ушла из музыкальной школы, потому что банально было стыдно.       В общем, все поддается объяснению – логичному, но не всегда безболезненному. Та ситуация заставила меня понять, что есть такая вещь, как гордость. И гордыня. И что их лучше, берясь за цитирование, можно взболтать, но лучше не смешивать. В моем понимании гордость – круче, так что вот такая я. Или, иными словами, это то, что заставляет меня про прошлое говорить нечто типа «почти не ходила в музыкальную школу, учил исключительно дедушка» и сейчас держать в руке телефон с открытой историей сообщений.       Я не могла перестать писать ему. Влюбленность ли это, сумасшествие? Думаю, здесь не то что тонкая грань, тут просто ее нет. И что делать, я не понимала.       Каждый день начинался одинаково – звонок, сообщение, школа, сообщение, вечер, сообщение.       Я не могла остановиться. Но дело не только во влюбленности или гордости. Дело в том, что я не могла дать ему так думать обо мне, что это я. Потому что я никогда бы этого не сделала. Меня просто раздражала эта проблема – кто, если не я могла сказать об этом? Я практически не знаю его окружения, я не «звезда», никогда не сталкивалась ни с кем и не ставила палки в колеса.       И Игорь тогда сказал, что говорит мне, что раньше – никому.       Я сжала зубы, отбросила от себя телефон, встала с дивана. Закусив губу, села за стол и придвинула к себе ноутбук. Практически роковое озарение и вот, я делаю это. Найти в «друзьях» Штольца Тима не составило труда, щелкнуть на «добавить» - тоже. Трудно было ждать извещение о принятии или непринятии в друзья. Я не знаю, сколько я так сидела, смотря в экран, но, в любом случае, Тим ответил.       «Даша?».       «Тим, здравствуй. Что произошло?»       Ответ не приходил долго. Я думала, он и не ответит, но для чего- то он согласился поговорить?       «Тим?»       «Да, я здесь. Даша, послушай, это сложно. Но ты не должна волноваться, хорошо? Штольц должен разобраться со своим дерьмом».       Я в изумлении подняла брови.       «Он сказал, что вы разговаривали об этом?»       «О чем?»       Тим вновь долго писал ответ.       «О его контракте».       «Мы говорили, но ни о чем «таком».       «Даша, он позвонит, сам. Слышишь? Сам».       Я собралась писать ответ, как Тим так же вышвырнул меня. Эта ситуация уже раздражала. До скрежета в зубах.       Но в ней было кое-что.       Я открыла сообщения с Игорем. Мы говорили про его контракт. И когда-то он говорил, что хочет продолжить учиться в университете, уйдя со сцены. Но суть в том, что это все, о чем мы говорили. В тот день у него был ужасный концерт, Штольц сорвал голос, выступал на таблетках, так что я подумала это просто так, слова, просто бредни, шутки, сарказм, хоть что, потому что он любил музыку и все, что связано с ней. Да, его бесил контракт со «Старк», потому что его обязывали делать что-то, он хотел либо заключать новый, либо просто уйти от них, но не всерьез же. Этого не может быть. Я с остервенением перечитывала сообщения, кусала губы и постоянно зарывалась пальцами в волосы, потому что казалось, что голова просто лопнет в один момент.       Следующее утро выдалось ужасным. Ноябрь, пошел снег – мел всю ночь, утром – слякоть.       В любом случае, школе плевать. Я взяла пальто, шарф, вышла в подъезд. В школе вновь издевки, смешки и сплетни. То еще осиное гнездо, при всем желании. Теперь, однако, я понимаю, почему многие вовсе не ревут на последних звонках и выпускных. Не почему реветь, наверное.       Начался урок литературы. Не самый плохой, но многое зависит от учителя и темы. И почему столь часто несчастная любовь – тема. Она, тема, кажется, облизана и вылизана до блеска и классиками, и современниками. Серьезно, сколько же антиутопий существует?       Незаметно, я слабо улыбнулась.       Мы со Штольцем очень много говорили о литературе. Ему нравились стихи, мне – проза. Он предлагал мне Бродского, я ему – Брэдбери. Мы цитировали их, читали и перечитывали, мы пели стихи. Штольц много рассказал мне и о музыке. Я никогда не думала, что смогу написать песню. Наш с ним гимн – моя музыка и его слова, и наше название – Большая Лужа.       В последнее время я писала много музыки, на мое удивление. Показала нашей учительнице, она была поражена, взяла несколько мотивов. Больше была удивлена я, но это вселило хоть какую-то надежду – я не бесполезное дерьмо. Хотя, всегда были люди, которые активно в это тыкали. И все же, придя домой, я садилась за листы, брала гитару, бегала в местный театр, где желающие могли заниматься в специальной комнате. Видеоуроки – сила, если знать, как использовать их.       В людом случае, я и не заметила, как урок кончился.       Искусство было нашим последним. Я говорила, что многое зависит от преподавателя? Я не лгала. Стелла Францевна была замечательным преподавателем. Она была внимательной, откровенной и на самом деле любила свою работу, к тому же эта женщина играла на всем, что играет, имела безупречный слух и из-за нашего учителя географии отказалась преподавать в консерватории, которая за семьдесят километров, в другом городе. Расселись мы быстро – кабинет Искусства был далеко от Литературы, так что время тратилось исключительно на дорогу. У нас была на удивление большая школа.       Сегодня Стелла Францевна сияла, как цветок. Меня это поразило. Вопреки приветливости, которая была у нее, кажется, в крови, она была не просто приветлива или дружелюбна. Она порхала, летала и, стоило мне войти в класс, вцепилась в мои плечи. Пропела какой-то мотивчик и, со звонком, дала мне пройти к своему месту. «Сиять» она не прекращала весь урок. Я думала подойти к ней, но для чего? Это ее дело, и ничье больше, уж во всяком случае, не мое, так что уйти из класса я постаралась незаметно.       Дома ничего не менялось – папа был весь в работе, собственно, не работе, а мама… мам была у подруг – делилась моим горем в виде Штольца. Меня же отпустила это ситуация. Почему – все просто. И банально. И глупо.       Я любила его. И я ему верила.       Почему не с самого начала? Да, наверное, с самого. Но тогда меня душила гордыня. Помните – смешивать, но не мешать? А я – смешала.       В любом случае, я – наивная идиотка, чего-то ждала. И что-то решала. Я изначально собиралась быть журналистом или архитектором – надо же, способности и туда и туда, восхищались некоторые. Я же только разводила руками и выбирала и то и то, потому что смотря куда и на кого пройду по баллам экзамена. Но благодаря Стелле Францевне и занятиям с ней, не частым, но довольно продолжительным, я решались идти куда-то, где есть музыка. Буду композитором, если получится. На самом деле последнее вызывало у меня усмешку, но чем не шутит черт?       Я взглянула на часы. Начало восьмого. Ноты – вред. Аккорды – вред.       Рассортировав и выбросив половину бумаг, я сделала домашнюю работу и рухнула спать. Бывают дни, которые выматывают неимоверно, хочется то ли уснуть, то ли сделать что-то из ряда вон.       Уснула я быстро, ожидая обычного утра.       Спала я долго, открыла на миг глаза, но, удостоверившись, что будильник не звенит, закрыла их вновь.       - Дочка! – мама вдруг появилась перед моим лицом, от неожиданности я отскочила и уставилась на нее, потом и на папу. – ты невероятная! – она поцеловала меня в щеку и тут же пальцами стерла невидимый след от ее блеска.       - Мам?       - Поздравляем, - почти кричал и папа, протягивая торт, - только почему было не сказать, м? – он так же поцеловал меня и я по инерции и по привычке задула свечу.       - Папа?       Я протерла глаза и тут же родители толкаясь, почти бегом, прошли к выходу, сказали одеваться и бежать на кухню. Вновь протерла глаза и покачала головой.       Что, поздравление с днем рождения, которое было у меня семь месяцев назад, так?       Не переодеваясь, я вбежала в кухню. Мама резала торт, папа разливал чай.       - О, как ты быстро, милая, - мама потерла руки, раскладывая кусочки, - присаживайся…       - Что происходит? – спросила, стараясь встряхнуться. То ли я не выспалась, то ли через чур прекрасно спала.       - В каком смысле?..       - В таком, - я развела руками, - торт, вы, чай, что это?       - Но…       В дверь раздался звонок.       Я указала пальцем на маму, перевела взгляд и палец на папу, и сделал то, что не делала лет с семи, сказала:       - Никуда не уходите…       Я рванулась открывать дверь. По утрам часто захаживала соседка. Она обожала пить чай с мамой, но не в этот раз, надо сказать ей что-то такое не обидное и….       - Здравствуй, Даш, - голос из «розовых» снов и из кошмаров. Однако, не ожидала. Я сжала кулаки.       - Что ты здесь делаешь? – получилось менее сильно, нежели хотелось.       Он улыбнулся. Так же, как и всегда и так, как умел только он. Чертов…       - Я здесь курьер…       - М? – он протянул мне конверт. Конверт с печатью. От неожиданности я приняла его и, с секунду подумав, облизнув губы, открыла.       - Не читай все, - хохотнул он, - смотри название и в самый низ…       Я рывком подняла глаза на него и вновь уткнулась в лист бумаги. Музыкальный институт имени Шнитке. Да, я слышала, там колоссальный конкурс, лучшие преподаватели со всего мира и… и почему на конверте было мое имя? И почему там, ну, внизу написано, что «поздравляем, Вы приняты»?       Я посмотрела на него.       - Музыка, что ты записывала со стихами, Даш.       Я покачала головой, медленно вернулась в кухню.       - Мам… - я запнулась, - пап, а меня… приняли, - протянула бумаги.       На плечо рухнула до ужаса знакомая рука.       - Они принимаю только лучших, Дашка, - прошептал Штольц, - они не могли не взять тебя.       Мама кивала, папа тоже – они знали, вот что. Они все знали. Но- как?       - «Старк» расторг со мной контракт, так что отныне я – бард, и все благодаря тебе, слышишь? – он разверну меня к себе, стер слезы, которые как-то появились, продолжил, - они больше воровали, как ни странно, после меня многие ушли от них, но они – через суды, мне де – повезло, потому что у меня есть ты и…       - Только все вокруг считают, что я лгала, - сжав зубы, выплюнула ему в лицо. Все это свалилось на мою голову неожиданно, и мне было страшно. Перед чем – не знаю. Но – было.       - Даша, всюду – опровержения. Всюду – лгал только я и все знают об этом…       - Да, дочка, - вступил папа, - новости показывали вчера.       - Ты не видела? – удивилась мама, - ты же всегда смотрела все про своего Игоря…       Я смутилась и закатила глаза.       - Ага, вроде того…       Штольц только мягко улыбнулся.       - Даша, - потянул он, - Даша, прости меня, - он закусил губу, - прости. Я все расскажу тебе. Все, абсолютно, клянусь.       Я стояла, вся, наверное, зареванная, красная, смущенная, прошедшая конкурс в один из престижнейших музыкальных ВУЗов, получившая опровержения в новостях, которые не смотрела, понявшая, неожиданно, почему Стелла Францевна поздравляла меня в сообщениях и разжимала и сжимала кулаки. Но не выдержала, хотя, их гордости… или, может, гордыни, хотела. Я просто вцепилась в Штольца, обняла так сильно, как только смогла.       - Ненавижу тебя…       - Как жаль, что я влюблен в тебя, девочка-расческа, - шепнул он.       И в этот момент все так же, как когда-то остановилось.       И как-то я чувствовала, что больше время не пойдет. Не потому, что нет больше мира или конец света.       Просто потому, что бесконечные истории не заканчиваются, и они правда бесконечны.