Шторм

Море волнуется раз. Море волнуется два. Ты замираешь на три, Где-то у моря внутри.

— Охренеть, — выговаривает по слогам Чжунэ, встретившись взглядом с Чживоном, когда тот соизволил всё-таки выйти позавтракать. — Как это? — в один голос вопят Чану и Донхёк. — Вот сейчас совсем не понял прикола, — добавляет Юнхён. — Я полон неожиданностей, как и моя херова жизнь! — саркастично отвечает рэпер, присаживаясь рядом с молчаливым Чжинхваном. — Ты знал? — интересуется он, поворачиваясь к хёну корпусом. Тот перестает пристально изучать свою кружку с остывшим кофе и поднимает забитый взгляд на него. — Отлично, не продолжай. — Нет, объясните кто-нибудь, как это произошло? Бобби, ты же вчера спать ушёл, к тебе соулмейт в комнату что ли пробрался? Довольно-таки романтично, если это не хрупкая милая девушка. Кто-нибудь что-нибудь видел? — допытывает Юнхён, забывая даже о ложке йогурта в руке. — Очень славная история, которую вы когда-нибудь узнаете. О честных и открытых отношениях, — Чживон цокает языком и закатывает янтарные глаза к потолку. Все мигом притихают, потому что это большая редкость — открытое и сильное раздражение самого позитивного мембера. — Да, БиАй? — Да, Бобби, — спокойно отвечает Ханбин, поднимая на него черные глаза. — Охренеть! — повторяется Чжунэ, с непониманием покосившись на Чжинхвана. Тот незаметно мотает головой, мол, не лезь, а то и тебя убьют. — Что творится-то? — Ничего интересного, — заключает лидер, отставляя от себя тарелку с нетронутым завтраком, и выходит из кухни. Все провожают его растерянным взглядом. — Ты уверен, что верно поступаешь? — щурится главный вокалист, постукивая пальцами по столу в каком-то незнакомом ритме. — Отказываешься от него лишь из-за того, что к тебе вернулся соулмейт, который давно тебя бросил? И которому не было дело до твоих проблем? Чживон недоуменно смотрит на друга, а потом как-то совсем невесело смеётся. И не произносит больше ни слова. Во второй половине дня к ним наведывается гость, чему рады все притихшие участники Айкон. — Мино-хён, почини нам Бобби, — чуть ли не с порога орет Чану, как только узнает пришедшего. И даже как-то неловко приобнимает за плечи, затягивая его внутрь дома. — Всё со мной в порядке, — угрюмо бубнит тот, читая новости в телефоне. Третий час кряду. Сидя на полу, прислонившись к стене. — И вообще, ты чего припёрся? — Я заберу эту тряпку и верну в более или менее пригодном состоянии, надеюсь. Главное, в агентстве если что не палите, — Мино пристально смотрит на Ханбина, что стоит поодаль в тени, и закусывает свои пухлые губы клыком. — Я предупреждал, — беззвучно произносит он. — Никуда я не хочу, — жалуется Чживон, ложась на бок на полу. — Ты меня не поднимешь, я толстенький. — За ноги что ли потащить? Синяки наставим, весело будет. Не сопротивляйся добрым людям, пока они добрые. — Хорошо, мне плевать, иду одеваться. Я останусь у тебя? — рэпер как-то странно смотрит на друга, заламывая пальцы на руках. Лидеру так знаком этот жест полного эмоционального раздрая и волнения. — Без вопросов, — хмыкает тот, смотря на наручные часы. — Собирайся быстрее. — Куда ты уходишь? — не выдерживает Ханбин, бесшумно заходя в комнату, где переодевается Чживон. Тот абсолютно не обращает на него внимания. — Нет. — Что — нет? — Просто… нет. — Я готов убить тебя сейчас, знаешь. А ты мне ещё что-то запрещаешь?! — срывается Чживон, хватая лидера за локоть и тут же отталкивая его к стене. Тот растирает вмиг заболевшую руку, не решаясь поднять взгляда. — Ты?! Эгоистичный придурок. Ты всё разрушил, ты! — Я боялся. Я очень сильно тебя боялся. Что ты лишишь меня свободы, и я буду зависим, а потом бросишь. Или умрёшь, пропадёшь… потерять страшно. Я идиот, я… — А потом? У тебя столько времени было во всём признаться, но ты побоялся даже этого! Не говоря уже о том, чтобы принять ответственность. Не думал, что я хотя бы достоин правды, а? Мы же друзьями были. — Прости меня, — выдыхает лидер, притягивая своего соулмейта к себе. — Пожалуйста. — Думаешь, я поверю тебе. Прощу? — произносит Чживон, почти касаясь чужих подрагивающих губ своими, и чуть сжимает горло Ханбина одной рукой. Острейшее ощущение. Голова начинает кружиться, в груди гореть, а внутренности, наоборот, будто сдавливает ледяная рука. — Я до последнего надеялся, что это не так. — П-почему? — хрипит тот, и ударяется затылком об стену. Он никогда к этому не привыкнет. Его соулмейт только что был бушующе-разозленным, а сейчас горько целует оголившееся плечо, а его пальцы забираются под чужую растянутую футболку, ногтями расцарапывая ребра. Так остро чувствуется противоречие: угроза и забота одновременно. Но он ему не причинит вреда. — Потому что иначе бы это означало, что от меня отказался тот, кто предначертан мне судьбой. Я бы тебя никогда не бросил. Чживон — это буйство. Беспокойство. Настоящий шторм. И лишь в его центре безопасно. Ханбин его центр. Або офо. Его противоречивость характера — не что иное, как тот же страх. Быть подчинённым и зависимым. Лидера бросает в жар, когда он понимает, какой же он идиот. Они оба боятся одного и того же. Надуманного и преувеличенного. — Прости меня, — повторяет Ханбин, выравнивая свое дыхание. Мало. Ему всего мало. Он давно уже зависим. — Я не знаю, — устало вздыхает Чживон. Он целует его в уголок рта, и этот поцелуй отдает привкусом печали и отчаяния. Лидер полностью теряет себя, съезжая спиной по стене вниз. И смотрит на соулмейта снизу вверх. — Мы всё испортили. «Прошу, нет». Рэпер поджимает губы и отходит к своим вещам. Через несколько минут он выходит из комнаты, напарываясь на ошарашенные глаза мемберов. Один лишь Мино не выглядит удивлённым, щелкая пальцами в ожидании. — Идём. — Ага. — Охренеть, — сипит Чжунэ, как только входная дверь закрывается. Он бесшумно заглядывает в комнату, из которой только что вышел Чживон, и натыкается на абсолютно притихшего лидера. Тот всё также сидел на полу, теперь обнимая себя за колени и опустив на них голову. — Охренеть!

***

На следующее утро ничего, собственно, не происходит. Чживон решает, что неплохо бы провести время со своим давним другом. Даже агентство предупреждает, чего это он не появляется в родном общежитии. В общем, всё серьёзно. Ночью Ханбин отключается после отвлечённых разговоров и неразборчивой возни, заснув аккурат между Чжунэ и Чжинхваном. Те даже не решаются перенести свою ношу в его комнату, так и устраиваясь втроём на их двухместной кровати. Поэтому утром лидер просыпается в теплых сетях из рук и ног его друзей, которых он, наверное, тоже не достоин. Выгоревший и выцветший. Без человеческого тепла он давно бы остыл до нуля. Ханбин пытается никого не разбудить, выпутываясь из защитного кокона. Лишь иногда издавая неразборчивые всхлипы вкупе с бесшумной истерикой. В ответ на утреннее копошение мемберы забавно жмурятся, ещё сильнее придавливая его к кровати. — Если уж страдать, то вместе, — сонно заявляет Чжунэ, утыкаясь лбом в плечо лидера. — Но если ты просто хотел приготовить нам завтрак, то мы тебя отпустим. Я бы не отказался от риса и чего-нибудь мясного. — Сейчас ты и пойдёшь его делать, — раздается с другой стороны голос Чжинхвана. Парень садится на кровати, по-детски растирая глаз кулаком. — Что мне делать? — надломлено и потерянно спрашивает Ханбин, с силой закусив щеки изнутри. Он чувствует себя настолько опустошенным, что впору говорить об искривлении пространства, поскольку на его месте самая настоящая чёрная дыра. Чжинхван прижимается щекой к плечу и рассматривает своего друга. Хрупкий, немыслимый больше без опоры. Хоть и способный быть сильным в одиночку. Он поправляет лидеру волосы, заглядывая в его зеленые глаза, которые тот спрятал под челкой. Красивые, но только когда светятся счастьем и радостью. А не тлеют от внутренних переживаний и страхов. — Обдумай всё. Тебе нужно выбрать, потому что он ждёт. Через час раздается хлопок входной двери и хочется верить, что всё будет правильно. Чжинхван с явной тревогой вздрагивает от громкого звука, накидывая на голову одеяло. И вмиг становясь похожим на взъерошенного птенца. Он не может вмешиваться, это не его жизнь и не его судьба. Чжунэ сидит рядом, переписываясь с кем-то по телефону. Но откладывает его в сторону, как только слышит глубокий нервозный вздох своего парня. Он хватается за края одеяла, притягивая его ближе к себе, впитывая желанную синеву взглядом. А потом целует долго и нежно. — Чего это ты? — Чжинхван закидывает руки ему на шею, переползая на чужие колени. — Не знаю, люблю тебя. Чжунэ никогда не скажет, что не только лидер нуждается в защите. После часа бесцельных скитаний по Сеулу, Ханбин приходит к мысли, что это, наверное, действительно судьба. И все те события, что привели к нынешнему, были неотвратимы. Возможно, сама вселенная хотела показать, что им не предначертано быть вместе. Она не всесильна. Она прислушивается к их выбору, и она неумолима. Потому человеческая глупость должна быть наказуема. Потому что вот что бывает, когда намеренно не обращаешь внимания на судьбоносные знаки. Когда впадаешь в неистовство из страха потерять себя, не желая ступать по дороге новых начинаний. Ханбин зарекается впредь прислушиваться к знакам, даже учиться их замечать. — Пожалуйста! Ты не можешь так поступить после всего, что было! По спине пробегает табун мурашек и без причины сбивается дыхание. Он оборачивается. И чуть не сталкивается с молодой девушкой, которая даже не замечает рядом проходящих людей. Она кричит идущему впереди парню и хватает того за руку. Но тот продолжает молча идти по улице, не обращая на нее никакого внимания. Ничего интересного. Просто эта фраза врезается в сознание, как нечто слишком жгучее и громкое. Он отворачивается обратно. — Не отпускай! Смеются дети лет семи, играя с воздушным змеем. Сильный порыв ветра чуть не вырывает нить из маленьких ладошек. — Его? Скромно спрашивает мальчик у полицейского, кивком головы указывая на грязного щенка в своих руках. И сильнее прижимает того к себе. — Да! Наскакивает на взгляд обрывок фразы с рекламного щита. — О, твоя жизнь теперь изменится. Раздается совсем близко, когда Ханбин проходит мимо девушки, разговаривающей по телефону. Она выглядела так взволнованно. Он останавливается посреди улицы с открытым ртом. Не в силах справиться с дрожью в руках. Кажется, что вибрируют даже внутренности. Сердце уж точно выбивает нешуточный ритм. Кто-то тут поклялся прислушиваться и следовать существенным знакам? — Ты победила. Шепчет он, на автомате отправляясь в излюбленный парк, накинув на голову капюшон. Вечность — это долго. Это вроде как вечно. Точнее, до конца их жизней. По-другому у них не выйдет. Он прокручивает у себя в голове эту мысль, и на второй час она перестает его пугать. Поэтому он берёт в руки телефон и набирает номер, по которому давно не звонил. — Он мне нужен, — говорит он, откидывая голову на спинку скамьи. — Ты хочешь, чтобы я тебе помог? — голос Мино звучит неподдельно удивленно. — И в этот раз всё будет правильно? — Правильно. — Где ты? — Откуда ты знаешь, что я не дома? — Свои информаторы. Время уходит. — Он знает, куда бы я пошел. Просто убеди прийти сюда, потому что меня он не собирается слушать. Мино бросает трубку, даже ничего не сообщив в ответ. Да, возможно Ханбин заслуживает такого отношения. Но внутри всё равно горит обида. Его поступки обсуждают и, что вероятнее, осуждают все его близкие друзья. Но это же выбор каждого — ломать или строить своё счастье. Следовать судьбе или нет. Тут нет правильного и неправильного путей. Он неправ? — Ещё как неправ. Лидер открывает глаза, поворачивая голову в сторону звука. Чживон сидит рядом в солнцезащитных очках, в открытую смотря на него. Кажется, он слишком долго сегодня думает и теряет время, а то утекает сквозь пальцы. — Ты быстро пришел. — Мино одолжил машину. Только не знаю, кто её одолжил Мино. И ты ждал больше часа, к слову. О, эта их излюбленная игра вести себя так, как будто ничего не происходит. — Хочу на пляж, — резко меняет тему Ханбин, сжимая руку рэпера. — Сончжон. — Он же в Пусане! Мы будем там в лучшем случае только поздно вечером. Да и кто нас отпустит. — Просто поехали. В чужой машине Ханбин вмиг затихает и крепко спит всю дорогу. Это и не страшно, им говорить, собственно, не о чем. То, что он рядом — сам по себе ответ. А момент, когда всё можно было исправить словом, кажется, неотвратимо упущен. Чживон прислонился бедром к капоту и складывает руки на груди. Подставляет лицо под волны льющейся белизны с ночного неба, улыбается холодному морскому ветру, и закрывает глаза. Как он и говорил — приезжают они только ночью, когда уже бездушно холодно и нет никого поблизости. Лидер тоже смотрит на небо. Ещё когда его глаза были черны, он никогда не любил рассматривать ни этот огрызок рябой луны, ни сотни звезд, что могли прожечь тело своим равнодушием. Потому что это портило всё тёмное загадочное полотно: то ли белые дырки в нём, то ли крошки. Сейчас звезды казались всё также обжигающе яркими и безучастно ледяными. — В детстве я всегда называл янтарь осколками солнца. Мне казалось, что эти камни могут согревать, но ранить, если их крепко сожмешь, — говорит Ханбин, когда руки уже начинают ощутимо замерзать и покалывать от фантомной боли. — Почему зеленый? — Мне кажется, что тебе бы пошёл этот цвет. Цвет покоя, — ухмыляется Чживон, отчего-то застенчиво почесывая щеку. — Мне всегда говорили, что я был чрезвычайно активным. Будто стихия. — Ты и есть стихия. Моя стихия. В ответ рэпер пожимает плечами и сгребает в объятья своего соулмейта. Ханбин вновь укутывается в тепло, позднее задумчиво всматриваясь в янтарные глаза. — Целуй, — сдается он, разглаживая чужие сведённые брови у переносицы. Главное сейчас — это касаться, напитываясь энергией и чем-то ещё более горячим. — Вот сам и целуй, — возмущенно фыркает Чживон. Он чуть не падает от внезапного удара чувств, что непонятным клубком копошатся внутри. Стоит выпустить из памяти обиды, если хочешь начать новую жизнь. И в самом деле, вся их жизнь похожа на противостояние двух упертых баранов. Чживон думал, что убегать было плохой идеей. Нужно, чтобы от него бежали. Чтобы боялись. О, они оба были такие идиоты в своём желании избежать счастья. Но в тайне мечтая о счастливых и ярко-приятных временах, которые будут длиться другую вечность. — Хорошо, — неоднозначно бросает лидер, дотягиваясь губами до иронично загнутой брови с железной серьгой. Нежно целует прикрытые глаза и дрожащие ресницы, соприкасается своим носом с чужим, щекоча дыханием кожу лица. И как будто специально игнорирует призывно приоткрытые губы. Его веселит эта чрезмерная робость и непонятно откуда взявшаяся застенчивость. — Какой негодяй, — шипит Чживон, подхватывая посмеивающегося парня на руки и усаживает на капот. Его требовательные губы проходятся россыпью поцелуев по белой коже, покрывающейся мурашками. Ханбин невольно закидывает голову назад и, чтобы не издать предательский стон, кусает губы. Которые всё-таки остаются исцелованными до красноты. Как и раскрасневшиеся щеки. — Не думаю, что это хорошая идея, — останавливается Чживон, перехватывая наглую руку, что уже тянулась к его джинсам. — Нет-нет, я хочу. Неважно где. — Ну, не в машине же, к тому же нас уже могли заметить, — Ханбин огорченно на него смотрит, не замечая, что даже обиженно надувает губы. — Несколько секунд назад ты был милее и невиннее, верните мне другого соулмейта. — Товар обмену и возврату не подлежит, — отзывается тот, довольно скалясь. — Почему? — Чживон помогает встать на ноги лидеру, но тот цепляется больше за слова, чем за протянутую руку. Он понимает, к чему относится этот вопрос. Они же всё-таки родственные души. — Потому что мне уже не страшно всё потерять, если ты рядом. Я хочу сыграть в неизвестность. К этому пришел и Чживон, только гораздо раньше, мучаясь от колючих противоречивых чувств. Они просто смотрят друг на друга, путаясь в нитях реальности своими разрозненными мыслями. Меридианы путей простираются под ногами. Но когда один из них уже выбран, дороги назад уже нет. Время — это щелочь, разъедающая обратные пути. — Любая дорога начинается с шага, — говорит Чживон и протягивает руку. Он слегка покачивается с пяток на носочки и обратно. И с благодарностью целует чужие костяшки, когда Ханбин вкладывает свою ладонь в его. И та странная натянутая между ними струна, именуемая предназначением, ослабевает, превращаясь в крепкую шелковую нить, которая не связывает — соединяет. — Мне хватило времени и сил полюбить это ожидание. Полюбить так же, как и тебя, без разрешения. Но, пожалуйста, больше так не делай. — Обещаю, больше не буду таким дурным. — Не обещай того, что возможно не сможешь выполнить, — фыркает рэпер, показательно и беззлобно поджимая губы. — И не думай, что тебе это всё так просто сойдёт с рук, я ещё не придумал наказание. — Думаю, нам действительно пора домой, — моментально меняет тему Ханбин, залезая в салон машины. Чживон показывает ему язык, позже тоже садясь на водительское сидение. В машине становится как-то бесшумно и темно. Только они знают, что темнота бывает разной. Пугающе-вязкой, шипяще-темнеющей (хотя, казалось бы, куда ещё более), обволакивающей ядом, и просто ласкательно-горькой. Но сейчас абсолютно всё иначе. Темнота умиротворяющая. — Но чуть позже. Ханбин кивает своим мыслям, бережно проводит тыльной стороной ладони по щекам своего соулмейта. Нежно обнимает и кротко целует. — Сейчас я хочу тебя, любимый. «Любимый». То, что лежит глубоко внутри, и что нельзя произносить вслух больше одного раза, потому что будет казаться лишь самообманом, убеждением, которые никогда не принесут успокоения. А он повторял себе это так много раз, так много. Только не слова любви, а то, что ему страшно начинать что-то новое. Чживон давится воздухом или сгустками темноты, закашлявшись. — С тобой действительно как на американских горках, — хрипит он, переползая на заднее сидение. — Ты сам напросился. Иди сюда. Их прошлое насквозь пропитано страхом и ложью — пришло время его отсечь. И начинать пряно-счастливое и честное настоящее. Ханбин помогает стянуть с себя худи с футболкой, неловко ударяясь локтем об крышу машины. Но тут же покушаясь на толстовку рэпера, стягивая и её через черноволосую голову. — Неудобно тут, — жалуется он, сдувая челку с глаз. Чживон в ответ красноречиво хмыкает, в отместку царапая пальцами ямочки на выгнутой пояснице своего парня. Тот елозит на его коленях, не зная, куда себя деть. На растерянного и смущенного лидера действительно можно смотреть вечность. Но как-нибудь потом. Чживон осторожно смещает его на сидение и давит на плечи, заставляя откинуться спиной на дверцу. Он нависает над ним, задумчиво вглядываясь в темнеющие глаза. Ханбин обнимает его за шею своими прохладными руками, ласково поглаживая заднюю часть шеи, сразу под ростом волос. «Моё имя здесь будет прекрасно смотреться», — проносится в мыслях, когда рэпер неосознанно поглаживает большим пальцем местечко под его правой ключицей. — Какой собственник, — вслух возмущается Ханбин, клацая зубами. — Здесь будет моё имя, — добавляет он, целуя левое запястье и губами считывая пульс Чживона. Тот смеётся, соглашаясь. Новое тату, так новое тату. Очень спонтанное решение, но отчего-то с привкусом правильности. Это будоражит интерес и воображение, возможно, эта увлечённость опасно граничит с обсессией, но нет смысла себя удерживать. Рэпер незаметно ухмыляется и тянется к джинсам лидера, и тот стреляет взглядом полным замешательства и смущения. Но всё-таки помогает избавиться и от них. Он проводит повлажневшими ладонями по всему позвоночнику и шее Чживона, считывая все ямочки. Пятерней вплетается в его волосы. Чуть сжимает их в кулаке. Целует напряжённое предплечье. Чживон опускается поцелуями на плоский живот, покусывая выпирающую тазобедренную косточку. Оставляет поцелуй на согнутом остром колене, ощутимо царапая кожу под коленной чашечкой, не прерывая зрительного контакта. Лидер не выдерживает, закрывая лицо ладонями. — Знаешь, наверное, мы реально поспешили, — он поджимает пальцы на ногах, закусывая нижнюю губу. — Очень своевременно, моё лицо уже буквально между твоих ног, — рэпер с усилием прогоняет легкую пелену, от которой стало немного щекотно в животе. И мстительно оставляет засос на внутренней стороне бедра. — А что оно там делает? — теперь тон голоса имеет какие-то издевательские полуоттенки. — Это была идиотская идея, — нарочито обиженно заявляет Чживон, отдаляясь от своего соулмейта. — Ты действительно оставляешь меня без секса? Ты и не собирался этого делать! — Ты сам только что возмущался. Я же чувствую, что ты не готов, — рэпер призывает на помощь все свое терпение и благоразумие. — Нет, готов, — протестуя, выразил свою позицию Ханбин. Упёртый. Но в тоже время он всё также боится получить сразу так много всего. — Очень готов. Чживон беззвучно матерится. Отлично. Он смеряет янтарным взглядом своего пугливо-смелого парня. Последний шанс. И выдыхает, прежде чем растворился в нежном, набирающем страсть поцелуе. Сегодня они точно перестанут бояться захлебнуться друг в друге. Нырок на глубину.

***

— Боже, что с вами произошло?! Бобби, почему у тебя такой здоровенный синяк на скуле? Вы подрались что ли? — Чжинхван хватается за сердце, как только они возвращаются домой следующим днем. Он так и застывает с телефоном в руках, как только открывает входную дверь. Заявляются они уставшими и замершими, в унисон хлюпая носом. — Не совсем, он меня пяткой ударил, когда… — А нечего было лезть своим языком куда не надо! — прерывает речь Ханбин, покусывая от нервов согнутый указательный палец. Как их примут? — Не хочу даже слышать этого, остановитесь, — отрицательно машет руками самый старший хён. — Всем приём! Наши герои драмы в доме! В коридор выглядывает макушка макнэ и вновь пропадает на кухне. — Идём, а то они всё съедят без нас, — вздыхает Чжинхван и ворчливо добавляет: — И как хорошо, что у нас много лекарств. Вы даже о себе позаботиться не можете. Чживон и Ханбин растерянно переглядываются, незаметно переплетая пальцы рук. — Помирились хоть? Ханбин, нельзя бить айдолов по лицу, ты знал? — Чжунэ также неоднозначно реагирует на их появление, оживленно подчищая содержимое тарелки. — Наш лидер наконец-то такой залюбленный. — Отлюбленный скорее, — с хитрым прищуром комментирует Чживон, шумно присаживаясь на стул рядом с главным вокалистом. — Плохой он лидер, не только покалечил, ещё и до простуды довел! — Не вопи, ты-то поди и застудил нам лидера, — осаждает его Чжинхван, роясь в ящиках в поисках подходящих лекарств. — И не заражай моего парня, брысь. — Мне здесь не рады, я понял. Хоть таблеточку дай, хён. — А ты-то что не садишься? — обращается макнэ к так и стоящему в проеме Ханбину. — Просто… Вы ничего не хотите спросить? — спрашивает тихим голосом лидер, обводя всех мемберов взглядом и часто моргая зелеными глазами. — Когда захочешь, тогда всё и расскажешь, — тепло улыбается Чжинхван, протягивая ему кружку с растворенным порошком от простуды. И без слов усаживает за стол, игнорируя его тихие охи от боли. — Бесстыдник, — добавляет он, косясь на Чживона. Тот лишь нагло скалится и пожимает плечами, мол, он сам напросился. Но после благодарно кивает, когда ему тоже разводят непонятную смесь. — Но я рад, что это всё закончилось, — делится своими мыслями Донхёк. — А то атмосфера в доме была, как будто мать с отцом поссорились, вот честно. — Фу, Донхёк, не толерантно. У нас два отца семейства, — Юнхен тычет в него палочками, осуждающе покачав головой. — Если всё-таки проводить семейную аналогию, конечно. — А я вам бабушка что ли? — зачем-то интересуется Чжинхван, придя к каким-то своим выводам. — А я дедушка? — Не, Чжунэ. Ты тоже бабушка. Вы как лесбийская престарелая парочка, если проводить семейную аналогию, конечно, — издевательски хихикает Чживон, закидывая руку на плечо друга. После потеревшись носом об его щеку. — Даже не думай меня бить, чихну на тебя и соплю на нос намажу. — Ведите себя как взрослые люди, что как дети, — возмущается Чану и тут же ударяя рэпера по лицу, потому что тот уже набирал в легкие побольше воздуха. — Только попробуй на меня свои бациллы счихнуть. — Он бредит из-за простуды, — примирительно отзывается лидер. Чживон выглядит абсолютно счастливо и расслабленно, что фонит долгожданным теплым комфортом. Вечером они устраивают ещё одну семейную посиделку за совместным просмотром кино. Больные и побитые жизнью соулмейты были вновь жестоко отправлены на пол. Впрочем, с их стороны не донеслось и слова возмущения. Чживон укутал в плед и себя и сонного Ханбина, что устроился у него между ног. И сидел, довольно обнимая его со спины, даже обхватив ногами за талию. — У вас всё так быстро, — Юнхён задумчиво смотрит на клубок на полу, подперев кулаком щеку. — Скорее мы медленно начали, — хмыкает Чживон, откидывая тяжелеющую голову на сидение дивана. — Возможно, нам просто нужно было это время, чтобы получить жизненный опыт, — вяло отзывается Ханбин, задумчиво поглаживая чужое колено. — Зато я понял, что судьба подарила мне лучшее окружение, лучших друзей, лучшего соулмейта. Знайте, вы просто лучшие. — Ты сам создал свою судьбу, — Чживон целует его в висок. — Бобби, теперь твоя очередь. — А? — Речь крутую толкни, — поясняет Чжунэ, играясь с серьгами Чжинхвана. Он не решается посмотреть на друга, смутившись уже из-за слов лидера. Зато внутри нугой растекается тепло и застывает чувством признательности и приверженности. Рэпер хмурится своим мыслям, со всей серьезностью раздумывая над тем, что сказать. — Никогда не купайтесь ночью в воде. И никогда не занимайтесь сексом в машине, вот. Хотя я был так великолепен, что едва не рыдал. — Ты! — оживляется Ханбин, извернувшись в объятьях и ударяя соулмейта по плечу. Тот отвечает ему нехорошим, затаившим какую-то коварную мысль, взглядом. — Хён фигни не посоветует, — задумчиво чешет подбородок Чжунэ. — А ведь я хотел. — Почему я только сейчас об этом узнаю? — изумляется Чжинхван, щипая парня за бок. — Ой. — Боже, — смеётся Юнхён, накрыв лицо ладонями. А Донхёк и Чану активно изображают заинтересованность в сюжете фильма, прикрывая улыбки руками. — Поистине лучшая речь. — С другими ты другой, — всё-таки решает это прояснить Ханбин, когда Чживон поднимает его на руки. Лидер не в состоянии даже добраться до своей кровати, страдая от недостатка сна и разгорающейся простуды. — Откуда… столько сил. — Ну, не просто же так вы меня бананами откармливали, — неоднозначно шутит рэпер, удобнее перехватывая свою ношу. Он сыто улыбается, с хитрым прищуром впитывая в себя безупречное единение с тем, кто будет с ним столько, сколько это возможно. — Я хочу быть сложным только для тебя, разгадывай меня хоть всю нашу вечность. — Обещаю. Утром Ханбин открывает глаза и когда остается в одиночестве, пишет лучшую песню за многие недели творческого кризиса.