Однажды в сказке...

      Ненавижу. Ненавижу!       Я бегу сквозь лес, колючие ветки хватают меня за волосы, одежду, рвут в кровь открытые участки кожи на руках. Лицу достается больше всего, мелкие кровоточащие царапины жгутся и зудят из-за соленого пота, бегущего по коже.       Солнце жаркое, но не такое, когда хочется пойти на речку, чтобы искупаться или позагорать, нет, здесь настоящее пекло, какое и в аду не привидится. В глазах двоится от жары и усталости, но я все равно бегу, потому что не хочу, боюсь останавливаться. Я ненавижу их, ненавижу всех, и себя, и свой чертов бесполезный дар тоже ненавижу!       Спотыкаюсь об большой коварный корень и кубарем лечу по каменному склону вниз. Перекувыркнувшись несколько раз, падаю в мягкий мох, пытаюсь встать, но дрожащие руки не держат, и я вновь оказываюсь лицом к лицу с травой. Хочется взвыть от бессилия, но я упрямо пытаюсь подняться, что в итоге оборачивается бесплодными попытками. В итоге сдаюсь и устраиваюсь на мху поудобнее. Я бежал без перерыва с прошлого утра, а сейчас уже полдень следующего дня. В горле пересохло, живот ноет и просит еды, да так, что от боли меня подбрасывает, все тело горит и ломит, а голова кружится, невыносимо хочется спать.       Я устало закрываю глаза и чутко вслушиваюсь в окружающие меня звуки, но помимо шелеста листвы, пения птиц и стрекота кузнечиков ничего не слышу. Это слегка успокаивает, и я позволяю себе выдохнуть и расслабить ноющие мышцы на такой, как мне сейчас кажется, удобной земле. Шум вокруг превращается в приятную музыку на фоне, недосыпание дает о себе знать, и я проваливаюсь в безболезненный сон под нежную колыбель природы.       Просыпаюсь я только тогда, когда алый диск солнца начинает плавно прятаться за ширмой под названием горизонт, и чувствую себя просто потрясающе, если не брать в расчет голод и жажду. Вокруг меня все те же звуки, только теперь к ним добавляется еще большее количество трелей всяких животных и насекомых. Вздыхаю и сбрасываю со спины черный, как и моя накидка, тканевый мешок, выуживая оттуда отцовскую походную флягу и наспех накиданные булку хлеба, колобок сыра и коляску колбасы. На всякий случай сначала делаю пару глотков воды, жду пару минут, ожидая отторжения организмом, но этого не происходит, и я уже смелее отрываю от хлеба небольшой кусочек, ломаю сыр и закидываю все в рот, методично жуя. Почему-то мне кажется, что это — самое вкусное, что я когда-либо ел. То же самое повторяю с колбасой.       Съев еще по кусочку, я укладываю продукты обратно в мешок, а фляжку прикрепляю к поясу, потягиваюсь. Несколько минут сижу, перевариваю, а затем поднимаюсь на ноги и задумчиво оглядываю незнакомую местность. Интересно, далеко ли убежал?       В этот раз, особо не торопясь и не таясь, я осторожно продираюсь сквозь кустарники и буквально спустя полчаса выхожу на широкую тропинку, верхушки деревьев которой сплелись, образовав живую арку. Стою и думаю, куда пойти, но мой мыслительный процесс перебивает небольшая повозка, запряженная лошадью с сидящим на ней взрослым мужчиной.        — Извините, — я подхожу к повозке и начинаю идти рядом с ней, невольно радуясь, что та едет медленно. — Не могли бы вы подсказать, что это за местность?        — Да нет у нее особого названия, молодой человек. Просто небольшой городок на воде. Путешествуете?        — Да, что-то вроде того. Эм… А как далеко он от южной границы?        — О-хо-хо, ну вы даете, юноша. Очень далеко, наш городок на дальнем севере нашей страны.        — Ну и славно, — с облегчением выдыхаю я, невольно удивляясь тому, как далеко я убежал буквально за день. — А в вашем городке не нужен работник? Или неместные не приветствуются?        — Ну почему же, работники всегда и везде нужны. Правда, обдирают здесь незнакомцев наши скряги в гостиницах.        — Вот как, — да, тогда у меня проблема, денег нет абсолютно. Как-то я отвык от них, а потому забыл прихватить хотя бы пару десятков монет.        — Если хотите, вы могли бы работать у меня дома, — неожиданно предлагает мужчина и по-доброму улыбается. — Мы с женой ждем второго малыша, ей тяжело справляться по хозяйству одной, а я постоянно занят, так что чувствую себя бесполезным. Было бы не плохо, если бы вы стали нашим помощником.        — Но у меня совсем нет денег, чтобы оплатить проживание, — решаю я сразу признаться. Мужчина смеется.        — Не беспокойтесь на этот счет. Вы можете жить у нас бесплатно, а платой будет помощь по хозяйству. Вы даже можете пойти подрабатывать к кому-нибудь.        — Правда? — недоверчиво щурюсь я.        — Абсолютная. Ну так как?        — Согласен. Меня зовут Недзуми, приятно познакомиться, — я протягиваю мужчине руку, и тот крепко пожимает ее в ответ.        — Гецуяка, рад знакомству. Залезай давай, а то чего плетешься рядом, — я послушно сажусь рядом с мужчиной, и мы заводим непринужденную беседу обо всем подряд.       Гецуяка ни о чем не расспрашивает меня, чему я очень рад, зато с удовольствием делится своими мыслями и воспоминаниями. На удивление, мне становится даже интересно, и я прошу рассказать его побольше, на что он с радостью соглашается. Так что поездка до моей новой обители проходит замечательно.        — Ну вот, это мой дом, — как раз заканчивая очередную историю, улыбается мужчина и спрыгивает на землю. Я тоже слезаю и помогаю своему новому знакомому вытащить из повозки какие-то ящики и отнести их до сарая.        — Что в них? — невольно вырывается у меня, когда я приношу последнюю коробку.        — Товары на продажу, а также мои собственные покупки. Видишь ли, я представляю в нашем совете всех купцов, именно поэтому и езжу очень часто в соседние деревни и города.        — Вот как, — киваю я и иду следом за мужчиной в дом. Удивляюсь дорого обставленной гостиной, но тут же успокаиваюсь. Точно, купец же.        — Гецуяка! — раздается радостный возглас, и в проходе, видимо, столовой, появляется красивая женщина с едва заметным животиком.        — Ренка, привет, — мягко улыбается в ответ мужчина и ласково обнимает жену. — Хорошо себя чувствуешь?        — Прекрасно, не беспокойся. А это?.. — она с интересом смотрит на меня.        — Дорогая, познакомься, это Недзуми. Теперь он будет у нас жить и помогать по хозяйству.        — Вот как, — женщина мягко улыбается мне и подходит вплотную, протягивая руку. — Мое имя Ренка. Рада знакомству, Недзуми.        — Я тоже, — улыбаюсь в ответ и целую руку. Женщина кивает и исчезает в проёме столовой.        — Идем, — зовет меня Гецуяка и уходит в скрытый занавеской проход, отчего я следую за ним.        — Это наша с Ренкой спальня, — указывает на раскрытую дверь справа мужчина. — Слева напротив — кухня. Впереди справа расположена ванная комната, слева — комната нашей первой дочери Лили. Сейчас она еще в школе, познакомишься с ней чуть позже. Последние две двери ведут в гостевые комнаты. Выбирай любую и отдохни до ужина.        — Эм, спасибо, — киваю я и захожу в комнату справа. Ничего особенного, обычная комната. Окно, шкаф, кровать, стол и тумбочка. Ковер на полу, стоящие на тумбочке и столе керосиновые лампы.       Скидываю на кровать свой мешок и достаю продукты. Наверное, позже их стоит отнести Ренке, может, она на что-нибудь их пустит. Обессиленно падаю рядом и задумчиво рассматриваю темнеющий потолок. Ну кто бы мог подумать, что я меньше чем за сутки сбегу, чуть не погибну и даже еще найду новое пристанище?        — Мам, пап, извините уж своего никчемного и непутевого сына, — вслух бормочу я, вскидывая руку и глядя на растопыренную ладонь. А ведь всего несколько десятков часов назад эта самая ладонь крепко держала их сцепленные руки. С каждой минутой теряющие свое живое тепло руки…       Я грустно улыбаюсь. Так глупо думать о том, что уже невозможно изменить. Сжимаю ладонь в кулак. Никчемный. Бесполезный. Ничем не смог им помочь. И никто даже не захотел. Всем этим уродам нужно было лишь пение отца. Им было глубоко плевать на его болезнь, а затем и на болезнь матери. Я даже не уверен, знают ли сейчас жители, что семьи певчих, что целыми поколениями жила у них в деревне, больше нет. Ведь они просто бросили их подыхать.       Кулак со всей силы врезается в стену. Боль меня слегка отрезвляет, и я уже чуть более спокойно опускаю свою руку на живот.       Зажравшиеся ублюдки.       Думаю, они будут грустить не от того, что обнаружат два трупа драгоценных певчих, а от того, что такого хорошего урожая, как последние лет этак двести, больше у них не будет, а еще, что еда больше не будет такой вкусной. Интересно, похоронят ли моих родителей или так и оставят гнить? Да нет, мы же жили в доме какого-то богача, так что точно трупы уберут. Правда, не знаю куда.        — Простите меня, своего никчемного и непутевого сына, — вновь повторяю я в пустоту.

***

       — Недзуми только что пнул меня! — жалуется Лили, ковыряя ложкой в овсяной каше.        — Ты первая меня пнула, — фыркаю я в ответ, и в меня летит чистая вилка. — Ренка, твоя дочь обнаглела. Скоро и ножами кидаться начнет.        — Лили, не стоит в качестве снарядов использовать кухонные приборы, — вздыхает в ответ женщина. — Недзуми, не маленький уже, не поддавайся на провокации.        — Ах, не поддаваться? — возмущаюсь я в ответ, обиженно скрещивая руки на груди. — В прошлый раз она «случайно» пролила на меня чай.        — Но он же был холодным, — пожимает плечами маленькая заноза в заднице.        — Ты даже не отрицаешь, что умышленно его вылила! — Лили закрывает ладошками рот, показывая, что ничего не знает, ничего она не говорила.        — Вы как малые дети, — смеется Гецуяка, на всякий случай отодвигая от дочери чашку с кипятком.        — Я и есть ребенок, это Недзуми ведет себя, как маленький, — гордо приосанивается Лили.        — А как гулять пойти, так мы взрослые, да? — фыркаю я в ответ.        — Эй! — от напускной гордости не остается и следа, девочка по-детски надувает губки. — Дурак!        — Ну вот, перешли на личности, как по-взрослому, — усмехаюсь, глядя на обозленного на весь свет ребенка. — И вообще, кашу сначала доешь, а уже потом права качай.        — Но она не вкусная.        — Взрослые не жалуются.        — Я маленькая!        — Таки признала?       Лили ошарашенно смотрит на меня, а затем молча хватает ложку и отважно сует ее в рот. Мне становится даже жаль ее.        — Потом сразу же иди ложись, — улыбается Ренка и целует дочь в макушку. — Не хватало, чтобы температура еще больше поднялась.        — Угу, — едва ли не давясь ненавистной кашей, мычит в ответ девочка.       Я нахожусь в этом доме уже месяц и искренне наслаждаюсь жизнью. Семья Гецуяки действительно потрясающая. Единственное, что портит мое существование здесь это Лили, но с ней даже веселее.       Правда, последние несколько дней дочка Ренки и Гецуяки тяжело болеет, отчего наши с ней перепалки происходят реже обычного, это вгоняет меня в тоску. В остальном же — идиллия. Помощь по хозяйству, когда попросят, иногда Гецуяка берет меня с собой в другие города по работе. Больше всего времени я провожу в лесу, там мне гораздо спокойнее, да и дышится легче, потому Ренка постоянно просит меня сходить по грибы, да по ягоды или на охоту.       Но состояние Лили у всех нас вызывает опасение. Ощущение, будто бы она тает, словно снежок на солнцепеке, становясь с каждым днем все бледнее и бледнее. Один лишь взгляд на нее воскресает воспоминания месячной давности, когда я точно также обеспокоенно смотрел на своих родителей. Здесь поток моих мыслей обычно обрывается.       Лили не умрет. Это всего лишь обычная простуда, ничего более, зачем я подначиваю себя?       И все же страх никуда не исчез. Пусть я и делаю вид, что мне глубоко все равно на ее болезнь, на деле у меня внутри все переворачивается от мысли, что я вновь окажусь бесполезным и буду лишь молча наблюдать за умирающим холодеющим человеком.       И, к сожалению, мой страх оказывается явью.       Состояние Лили становится все хуже. Девочка постоянно спит и почти не подает признаков жизни, отказывается от еды, игрушек, все теряет для нее интерес. И я с ужасом узнаю признаки болезни моих родителей. Те тоже молча и незаметно таяли, пока не стало слишком поздно.        — Она не доживет до конца осени, — тихо шепчет врач, отходя от лежащей на кровати Лили.       У Ренки и Гецуяки, кажется, сейчас начнется массовая истерия, я осторожно обнимаю их сзади, и женщина в слезах жмется ко мне.        — Неужели… Неужели нет никакого способа? — неуверенно спрашивает Гецуяка. — Совсем никакого?        — Есть, но он недосягаем, — вздыхает в ответ мужчина и оборачивается к осунувшимся родителям. — Дело не в деньгах. Этот вирус переносят осы-паразиты. Он чем-то похож на малярию южных стран. На западе сейчас буйствует целая эпидемия. От подобной болезни может спасти только лекарство из одного растения. Оно называется «Благословение Эльюриас».       Меня бросает в дрожь. Мне показалось, или он сказал… Эльюриас? Та самая?        — Оно произрастает только там, где живут певчии. Для того, чтобы проросло зернышко, нужно петь певчему днями напролет, без остановки, а лекарство изготавливается из свежего, только что сорванного растения.        — Вот как, — неживым голосом бормочет Ренка. Гецуяка провожает доктора до двери.       Весь последующий вечер проходит в гнетущем молчании.       Я знаю эту атмосферу. Она всегда такая перед тем, как случится катастрофа.       Ночью, когда все легли спать, я осторожно выхожу из своей комнаты и направляюсь к Лили. Девочка все также лежит в кровати, очень громко и тяжело дыша. К моему удивлению, я обнаруживаю, что она смотрит на меня. Неужели в сознании?        — Почему не отдыхаешь? Мама будет переживать, — тихо говорю я, подходя к больной.        — Недзуми… Это ты?        — Ага, — киваю я и присаживаюсь на край кровати, беря маленькую, пока что горячую ладошку, в свою руку. — Что-то болит?        — Просто не могу заснуть, — вздыхает Лили и тяжело кашляет.        — Вот оно что, — слабо улыбаюсь я, стараясь не думать о том, какую мучительную гримасу приняло ее лицо во время ответа. — Значит, бессонница? Я тоже чего-то уснуть не могу.        — Ясно… — мы довольно продолжительное время молчим, каждый думая о своем.        — Недзуми, — неожиданно зовет меня Лили, поворачивая голову. — Я… Умру?       Я замираю на несколько секунд, в панике обдумывая ответ. Как может маленькая девочка думать о скорой смерти? Это же ведь абсурдно. Но это лишь… горькая правда. Почему-то веки горячеют.        — Не говори глупостей, — пытаюсь дышать ровно и не хрипеть. — Ты не умрешь.        — Конечно… — доносится в ответ, но почему-то мне кажется, что ее голос полон иронии. А может, и не кажется.        — Хочешь спою? — неожиданно срывается с моих губ странный вопрос прежде, чем я осознаю.        — Что? — удивляется Лили и вновь выглядывает из-под одеяла. Впервые за столь долгое время вижу заинтересованность в ее мертвых глазах.        — Хочешь… — я не вижу смысла отступать, тем более, когда на меня смотрят такими глазами, — спою колыбельную?        — А ты умеешь? — недоверчиво щурится Лили.        — Умею, — почему-то хочется смеяться, в то время как сердце обливается кровью.

«Ненавижу.»

       — Ты никогда не пел до этого.        — Ну, в этом не было необходимости. Так хочешь?        — Угу…       Я глубоко вдыхаю, открываю рот и начинаю колыбельную:

В чистом поле деревцу До зари не спится. В чужедальние края Разлетелись птицы. И не вьют они гнезда На ветвях упругих, Хлещут дерево дожди, Гнёт лихая вьюга…

      Слова берутся неизвестно откуда, ведь я ни разу не пел колыбельной до этого. Они просто льются из моей души, не прекращаясь.

«Я ненавижу».

      Сначала охрипший голос от долгого перерыва постоянно срывается, но Лили не жалуется, и я продолжаю. Постепенно он набирает звонкость, где-то приобретает нежные оттенки, в каких-то местах падает до тихого шепота, я играю им, словно инструментом, чувствую знакомые вибрации связок, и искренне наслаждаюсь той бурей, что творится у меня в душе во время пения.

 — Завтра, мама, поутру Отращу я крылья, Полечу через луга Над степной ковылью. Стану птицей песни петь Весело и звонко, И баюкать деревцо Нежно как ребенка.

      Почему слова этой песни такие двусмысленные? Или дело только в том, что Лили тяжело больна? Полетит она… как ангел.       Мягкие слова колыбельной разносятся по всему дому, потихонечку наполняясь толикой волшебства моего дара и заставляя всех, кто слышит ее, впасть в безмятежный сон.

 — Слушай, папа, я хочу Деревцу стать другом В его кроне щебетать В дождь и злую вьюгу, Вольной птицей песни петь Весело и звонко, И баюкать деревцо Нежно как ребенка.

      Лили зевает, ее веки смыкаются, но она все еще не спит, ясно вижу это, а потому продолжаю петь, дожидаясь, пока боль покинет ее маленькое тело.

«Я ненавижу петь».

      Я прикрываю глаза и спокойно пою, передавая свою умиротворенность через слова колыбельной. Мама всегда говорила, что певчему нельзя петь, если он не знает, чего желает сказать своей песней. Потому что она — обложка книги, зеркало души. То, что на сердце у певчего — грусть, тоска, любовь, радость, счастье или злость — все эти чувства передаются окружающей природе. Слова — это сила.

 — Чтобы дерево могло Снова возродиться, Лучше человеком быть, А не звонкой птицей. И не только щебетать, А и потрудиться: Надо корни поливать И рыхлить землицу.

      Петь меня научил отец, едва я смог нормально разговаривать. Для меня не было странно схватывать все налету, потому что мой дом всегда был полон мелодий и песен, родители с детства приобщали меня к музыке. И до самого последнего дня, до дня их смерти я пел, молясь, надеясь, что мой дар сможет их спасти. Но мне было невдомек, что никакое пение, даже волшебное, не сможет ничего изменить. Я мог лишь петь им, чтобы они покинули этот мир спокойно.       И именно поэтому я… я возненавидел свой бесполезный дар.

«Нет, не так.»

 — Побежит по жилам сок Влагою кипучей, Станет дерево тогда Сильным и могучим. Даст тебе оно плоды. И тогда пичуги К нему снова прилетят С севера и юга.

      Но ведь… Ведь это мое призвание. Это единственное, что осталось у меня от родителей. Единственное, что действительно мне нравится делать.       Верно.

«Я не ненавижу петь».

      Ведь если моя песня приносит облегчение и успокоение мученикам и дает шанс безболезненно уйти из жизни… То как я могу ненавидеть ее?

 — Я, отец, найду родник И его водою Досыта я напою Деревце родное. Пусть дает оно плоды. Пусть живут в нём птицы. Чтобы было от чего Сердцу веселиться.

      Я заканчиваю петь и смотрю на заснувшую девочку, которая впервые за столь долгое время умиротворенно спит.       Спасибо, Лили.        — Приятных снов.

«Пение это часть меня. А как можно ненавидеть себя?»

***

       — Недзуми, ты слышал новость? — подходит ко мне улыбающаяся Ренка.        — О чем ты? — я удивленно поднимаю взгляд от жаркого и вопросительно на нее смотрю. Это впервые на моей памяти, после смертельного приговора для Лили, когда женщина улыбается.        — Лесничий сказал, что слышал прекрасное пение в лесу вчера ночью. И, знаешь, он не первый.        — По-моему, у него глюки, — усмехаюсь я в ответ, сам сжимая ладони в кулаки под столом. Разве я отошел недостаточно далеко?        — Не знаю. Но в последнее время даже я даже спать начала лучше. Магия, да и только!       Ренка уходит на улицу, едва ее зовет соседка. Обеспокоенно оглядываюсь. Неужели я был недостаточно внимателен? Вроде далеко вглубь чащи зашел, так почему лесничий услышал меня? А насчет крепкого сна понятно: пение певчего любого успокоит, тем более что эти идиотские цветки ужасно привередливые. То трагедию им спой, то комедию. Прошлой ночью, вот, захотели балладу.       Я откидываюсь на спинку стула и задумчиво изучаю потолок.       Лили нужно лекарство. И только я в силах его достать. Даже на собственные деньги выкупил идиотские семена «Благословения Эльюриас» на следующее же утро после маленького одолжения. А стоят они, между прочим, не мало. Теперь вот пою им каждую ночь, чтобы росли здоровыми и красивыми. Насчет последнего — это их заскок. Мне и простого растения хватает. Но уговор есть уговор. Они и так мне поблажку дали. Мол, ладно, петь только ночью тоже неплохо, но чур, чтобы после выздоровления не отлынивал и каждый день по нескольку часиков уделял. Пришлось согласиться, лишь бы расцвели вовремя.       Лили с каждым днем становится все хуже. Я все больше начинаю переживать, что не успею, но белоснежные цветочки успокаивают: ей осталась неделя. Благо, потом они добавили, что зацветут они через пару дней, все в норме, а то я от этого заявления едва обширный инфаркт не словил.       На следующий день все повторяется все в точности, с одним исключением. Ренка не вовремя замечает, что у меня мешки под глазами от недосыпа. Приходится соврать что-то про кошмары, и она взамен предлагает на ночь пить ромашковый чай.       Дальше — больше. Женщина начинает о чем-то подозревать, ибо натыкается на меня во время пения колыбельной для Лили. По счастью, она быстро ретируется, но от расспросов за ужином отвертеться не удаётся. А потому ночью, когда дверь неожиданно оказывается запертой на ключ (какая неблагодарность, между прочим, твоей дочери же жизнь спасаю), я вылезаю через окно, героически удерживаясь от вопля, потому что не надо так пугать, чертова собака, и бегу к явно обиженным подобным пренебрежением цветам.       К счастью, те оказываются менее стервозными, чем я предполагал, а потому прощают меня после моих объяснений.       В день, когда они цветут, я благосклонно получаю разрешение срезать один цветочек, тот, что хочет помочь бедной девочке, и бегу с ним к доктору. И пока тот не видит, незаметно подкидываю малыша на рабочий стол, заранее прикрепив к нему записку: «Для Лили».       Доктор с лекарством прибегает в тот же день, размахивая бутыльком, как сумасшедший, а я облегченно вырубаюсь.

***

      Просыпаюсь от того, что меня кто-то трясет за плечи. Устало разлепляю веки и с недовольством смотрю на нарушителя моего покоя. Им оказывается вполне себе живая и даже улыбающаяся Лили.        — Спасибо, — неожиданно говорит девочка, из-за чего я вопросительно приподнимаю бровь. — За лекарство.        — Разве ты не доктора благодарить должна? Ну, и того человека, который цветок этот тому дал.        — Не притворяйся. Я знаю, что это был ты тем, кто вырастил цветочек.        — Аргументы? — усмехаюсь я в ответ. Лицо девочки выражает искреннее непонимание.        — А?        — Недзуми, хватит уже, — присаживается рядом с Лили на диван Ренка. Только тут до меня доходит, что уснул я в гостиной. — Мы знаем, что ты — певчий.        — С чего взяли-то? — я поднимаюсь и сажусь, по-турецки скрестив ноги.        — Ну, во-первых, доктор не говорил, как именно получил цветок, здесь ты проболтался, — подмигивает мне Ренка. Я цыкаю. — Во-вторых, тебя очень часто видели в лесу ночью. В-третьих, твои колыбельные для Лили. Они и в самом деле усыпляют, будь осторожнее.        — Ну… — я взлохмачиваю и без того растрепанные волосы. — И что дальше?        — Да ничего. Просто спасибо.

«Нет, я, безусловно, люблю свой дар».

***

       — Недзуми, эй! — я резко выныриваю из сна от того, что в меня запускают подушкой, вздрагиваю и резко открываю глаза, отчего солнечные лучи с радостью режут их своей яркостью. Прямо надо мной находится светлая макушка и обиженные глаза цвета зари. Я вздыхаю.        — Что-то не так? — усмехаюсь, протягивая руку к шраму на правой щеке, и мягко провожу по нему большим пальцем. Сион краснеет, но не отстраняется.        — Ты почему спишь в гостиной? Тело будет болеть.        — Извини, устал, — обворожительно улыбаюсь, зная, что Сион обожает, когда я так делаю. — Давно вернулся?        — Только что, — бурчит он в ответ, дуясь скорее для приличия, нежели действительно от того, что обижен. — Ренка пирог приготовила, — он поднимает вкусно пахнущую корзину, чтобы мне показать. — Будешь?       На сколько же уловок пришлось пойти мне и Лили, чтобы Сион наконец-то перестал называть Ренку «госпожой». Зато сейчас как просто зовет ее по имени, будто и не было никогда трудностей с этим.        — Ммм… Хочу, — Сион кивает и снимает с себя коричневый плащ, купленный мной в подарок с началом весны (не все же в одной накидке разгуливать), осторожно вешая его в шкаф. — Но чуть-чуть попозже, — тут же добавляю я, поднимаясь на ноги и обнимая удивленного юношу сзади. — Сейчас хочу десерт.       Сион мило вспыхивает. Ну и как такое чудо до сих пор может стесняться заниматься любовью? Сколько раз ведь было уже, а все никак не может привыкнуть.        — Я же грязный, — наконец неуверенно говорит Сион, поворачиваясь ко мне лицом.        — Выходит, тебя только это и останавливает, маленький извращенец? — смеюсь я, подхватывая своего вконец смущенного мужа на руки и кружась на месте.        — Недзуми, отпусти, — Чудик брыкает ногами, но ему никак не удаётся выбраться.        — Ни за что, — я улыбаюсь, но на пол его все же ставлю, крепко обнимая. Он сводит меня с ума.        — Ну пожа-а-алуйста, — его голос становится неожиданно игривым, и я удивленно отстраняюсь. Сион легко целует меня, пробегая шаловливой ручкой по позвоночнику. У меня по телу бегут приятные мурашки, отчего я расслабляюсь и выпускаю мужа из объятий. Тот неожиданно ловко отбегает от меня и показывает язык.        — Сначала горячее, десерт едят потом, — хихикает Сион и исчезает на кухне. Я ошарашенно замираю, но тут же пошло усмехаюсь.       Значит, десерт потом?       Мой взгляд невольно падает на красивые белоснежные цветы за окном, греющиеся на солнышке. «Благословение Эльюриас».

«Пение это часть меня. А как можно ненавидеть себя?»

       — Недзуми, ты там уснул? — раздается с кухни любимый голос.        — Прости, — и я спешу на кухню, где меня уже ждет мое собственное обожаемое чудо.