Золотой лотос

«У него не найдется достоинства переносить тяготы молча, – Рамад окинул взглядом коленопреклоненного пленника. – Он ухватится за любое мое предложение, лишь бы побыстрее вернуться к юбкам матери в благоухающий дворец». – Пусть ты заковал меня в цепи, – сказал пленник, гордо вскидывая голову, – но ты не победил. Сделав шаг вперед, Верховный принц легко провел обтянутыми перчаткой пальцами по щеке плененного, потом жестко сжал ладонью подбородок, поворачивая голову набок, чтобы он взглянул на нижележащую равнину. – Посмотри хорошо, принц Синерет. Поле боя осталось за моей армией и теперь таджаанские войска теснят остатки отрядов твоего отца, заставляя отступать обратно на земли Ювы. Можешь возражать сколько тебе угодно, но в итоге здесь играют роль мои действия, а не твои слова. – Твоя победа временная. Рамад улыбнулся и убрал руку, хотя искушение дать Синерету пощечину осталось. С того самого момента, как захватили ювского принца, он ожидал вызывающего поведения. И тот не разочаровал. Размазанная краска на глазах придавала ему дикий вид, парик съехал набок, позолоченные доспехи в багровых подтеках – кровь личных телохранителей, уберегших его от смертоносных ударов и павших, защищая королевскую колесницу. «Он – всего лишь мальчишка, притворяющийся генералом», – с презрением подумал Рамад. Синерет даже не обагрил кровью меч, что уж говорить о том, чтобы отдать жизнь, но не быть захваченным в плен. В долине, недалеко от ворот Атриджи, где до сих пор подсчитывали количество погибших и раненых, шесть сотен ювских пленных ждали своей участи. Учитывая собственные потери, проблемы с мобилизацией и марш по пустыне в палящий зной, Рамад не собирался проявлять милосердие. Прискорбно, что ювские короли, враждовавшие с Таджааном уже более восьми поколений, не приняли во внимание уроков, преподанных историей своему противнику. Это не семья Рамада два столетия правила страной и почти довела ее до руин – он происходил из сильного пустынного клана. С этим триумфом Верховный принц стал победоносным воителем в глазах своего народа, гарантировав, что впредь ювцы будут более осмотрительны, когда их предостерегут не нарушать границы, и заслужив право добавить почетную приставку «Дару» к отчеству. – Не думаю, – ответил Рамад. Хищно улыбнувшись, добавил: – Конечно, ты понимаешь, что я могу отрубить тебе голову и насадить на копье, как сделал с твоими павшими воинами. Но в свете твоей очевидной молодости и неопытности, готов проявить снисхождение. Ты вернешься со мной в Таджаан в качестве заложника… – Я лучше умру, чем войду в твой вонючий… На сей раз Рамад заставил пленника осечься, отвесив тяжелую оплеуху. Синерет покачнулся, ощутил вкус крови с рассеченной губы и замолчал. – Позволь вновь напомнить, кто здесь победитель, а кто узник, – прорычал Верховный принц. – Твоя неумелость стоила жизни многим с обеих сторон, поэтому не думаю, что ты можешь торговаться. Однако, раз ты столь яростно отвергаешь мое гостеприимство, я согласен вернуть тебя в целости и сохранности отцу, если ты предоставишь мне достойную замену. Синерет улыбнулся, показывая окровавленные зубы. – Только и всего? У меня есть слуги, которые… – Меня не интересуют прислужники, – возразил Рамад, наслаждаясь появившимся испугом на лице ювца. – Ты отдашь мне дворянина, юный принц, готового стать залогом вашего хорошего поведения в дальнейшем. На самом же деле он почти надеялся, что никто не поручится за принца, и Синерету придется участвовать в триумфальном шествии перед тем, как провести остаток своих дней в Таджаане, где с ним станут хорошо обращаться, но занимать он будет унизительное положение королевского заложника. Однако Рамад по опыту знал: рано или поздно пленник начнет строить козни, и Верховный принц будет вынужден казнить его, так что лучше сейчас отправить Синерета домой – это избавит от проблем в дальнейшем. *** Синерет остался недоволен его поступком, это точно. Конечно, принц ничего не сказал, когда он вышел вперед и добровольно вызвался занять место своего хозяина в качестве королевского заложника, но по прищуренным глазам и поджатым губам Тейметенофрет догадался, что поступил неправильно. Пусть он и любимец принца, но только раб для утех, и не имел права преступать границу дозволенного – единственно, понял это лишь тогда, когда слова сорвались с губ. Тем не менее сказанного не вернуть, не когда вражеский принц принял его предложение и согласился отпустить Синерета. Теймет мог только понурить голову и позволить таджаанской страже надеть наручники на запястья, пока его господина выводили из комнаты. Очень долго он просто стоял в центре, покрываясь испариной от жары и прислушиваясь к тихим шарканьям и скрипам вокруг. Не глядя по сторонам, Теймет чувствовал, что стражники за ним наблюдают, окидывая похотливыми взглядами и представляя себе непристойности. Он благодарил богов, что предусмотрительно надел свое самое скромное платье перед тем, как враги окружили шатер принца, чтобы захватить Синерета и остальных его слуг. «Нам не следовало ступать на эту землю», – думал он, повторяя это про себя снова и снова, пока слова не утратили всякий смысл. Синерет отправится домой, во дворец в Кебете, и Теймет, наверное, больше никогда его не увидит. «Меня казнят, если не хуже». Глубоко вздохнув, чтобы унять дрожь, он попытался пробудить в себе мужество, но тут же отругал себя за ложную браваду. «Я хотел угодить ему, но добился лишь того, что совершил величайшую глупость. Видят боги, нам не следовало ступать на эту ужасную землю». Хотя война с Таджааном уже несколько столетий была обычным делом для ювцев, пересечение пустыни претило Синерету. Принц, презиравший любые активные действия, более жестокие, чем неспешная охота, не обладал военным тщеславием и тихо гневался на решение отца отправить его с армией в Таджаан. – Пусть мои братья играют в солдатиков, – сказал он, – или сам отец, если ему так сильно хочется войны. В любом случае он все заслуги припишет себе. – Король желает прославить вас, господин, – мягко ответил Теймет. – Вы всегда были его любимым сыном. Синерет фыркнул. – Я – не наследник, а война – такая скучная затея. Жаркая и пыльная, лишающая привычных предметов роскоши пустыня не подходила изнеженным принцам и рабам для плотских утех, но ни один из них не имел выбора. Король был непреклонен и хотел, чтобы Синерет показал себя в битве. А Теймету пришлось подчиниться, когда господин отказался оставить его во дворце. – Если я должен ехать, – проворчал Синерет, – то хочу хоть в чем-то получать удовольствие! А ты посмотришь, как я расправлюсь с врагами, и потом отпразднуешь со мной. Тебе это понравится, да? – Да, господин, – смиренно потупив взор, Теймет ответил то, что хотел слышать господин, но на самом деле жаждал лицезреть войну не более, чем сам принц. Неважно, что на привалах пели трубадуры о великолепии войны, ничто не могло сравниться с настоящей кровавой бойней – люди и кони с ужасными ранами; пыль, грязь и рвота; печальные картины того, как при смерти закаленные воины, словно дети, всхлипывают по матерям. Теймет все время хранил храброе выражение лица и промолчал, когда Синерета вырвало завтраком от ужаса, хотя хотелось одного – свернуться в клубок и рыдать, пока не закончится этот кошмар. Многие евнухи в королевском шатре – нежные создания, знавшие лишь комфорт и плетение интриг – причитали и завывали на весь лагерь, когда начала разворачиваться битва, пока Синерет не прикрикнул на них, чтобы замолчали. Суровое испытание прошло бы терпимей, не поднимись в последний момент в принце скрытая ранее храбрость и не настои он на том, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. – Мой поступок вдохновит солдат, – пояснил он. Реши Синерет спросить его мнение и прояви Теймет достаточную бестактность, чтобы высказаться, он предостерег бы, что уже слишком поздно – битва проиграна. Принц распорядился принести доспехи, и Теймет рухнул на пол – самое большее возражение королевского наложника, которое может быть, и в данном случае действительно искреннее – но подчинился, когда господин приказал подняться. – Маленький лотос, скоро все закончится, – произнес он, целуя Теймета в щеку. – Теперь дай мне меч. Когда все завершилось, наложник не удивился финалу боя. Всю жизнь он знал, что воины-таджаанцы свирепы, поэтому, когда битва вышла за пределы поля, спрятался в королевском шатре с евнухами, стараясь закрыться от криков умирающих и раненых снаружи и взвешивая мудрость решения отравиться. Конечно, Синерет лучше упадет на собственный меч, чем позволит пленить себя, и Теймет понимал: принц не хотел бы, чтобы его любимый наложник выжил захваченным и снасильничанным. «Лучше бы выпил яд», – думал он теперь, когда уже было поздно. Несмотря на клятвенные уверения в любви и преданности, ни один из захваченных офицеров и евнухов не предложил занять место Синерета. В тот момент, ошеломленный облегчением при виде живого и невредимого господина, наложник не обратил на это внимания, а просто упал на колени, умоляя о шансе оказаться полезным. Наконец, Синерет вошел в комнату. Вымытый и облаченный в свежие одежды, он, казалось, пребывал в лучшем, даже благодушном, настроении, когда положил руки на плечи Теймета и поцеловал в лоб. – Почему ты предложил себя? – спросил он тихо, чтобы не услышала стража. – Они бы не посмели причинить мне зла, а я не желаю с тобой расставаться. Во второй раз за день наложник упал на колени и поцеловал край одеяния принца. – Простите меня, господин, я не хотел видеть вас в заключении. Казалось, его ответ удовлетворил Синерета, который поднял Теймета и вновь поцеловал. – Не бойся. Пусть ты – раб, но знатного происхождения и принадлежишь мне. Эти варвары не посмеют тебя обидеть. По возвращении в Юву я поговорю с отцом, и он за тобой пошлет. Теймет опустил взгляд в пол, не в силах наблюдать за тем, как господин уходит. Как знать, возможно, они в последний раз видят друг друга. Когда принц вышел, появился слуга и провел Теймета в комнату со столом и койкой. Внутри поднялось разочарование. Как королевскому заложнику, ему полагались наилучшие удобства и обходительное отношение, однако, это никак не походило на роскошные покои, в которых жили он и остальные рабы для утех Синерета. Из узкого окна лился свет и были видны улицы и дома внизу. Атриджа врезалась в пустыню, лежащую за ее высокими стенами, и не могла похвастать красотой. На воротах до сих пор прибиты головы ювских павших солдат, а песок у стен орошен кровью. Теймет закрыл глаза, прогоняя воспоминание о том, как шел с другими заключенными мимо кровавого побоища, мимо трупов и людей, которые скоро ими станут. «Мне здесь не место», – подумал он. Синерет бы не одобрил его слез, поэтому Теймет при слуге сдержался, а потом, оставшись один, рыдал в жесткую подушку, пока не выдохся и мог лишь тихо лежать, рассматривая окружающие предметы. В углу разглядел корзину со своими вещами, заметил таз с водой и чистое полотенце на столе, приготовленные для умывания. Теймет чувствовал себя потерянным, в довершение ко всему не зная, ожидает ли от него таджаанский принц предоставления плотских удовольствий или нет. «Пусть ты – раб, но знатного происхождения и принадлежишь мне». Слова Синерета немного утешали, пока Теймет не вспоминал, какими дикарями были таджаанцы. Откуда ему знать, может, правила хорошего тона вообще не существовали в этом диком и неприятном месте. Служанка, на закате принесшая еды, сказала ему поесть, смыть краску с лица и переодеться в более приличное. Вопросы наложника остались без ответа – женщина притворилась, что не понимает языка, однако, обругала его выбор одеяния и косметики. – Маленький ювский варвар, - произнесла она, указывая на подведенные глаза. – Не так много, и не это, – будто боясь запачкаться, ткнула ногтем в широкий, вышитый камнями ошейник и жестом обвела парик и килт из дорогой ткани. – Оденься прилично для Верховного принца, а не явись полуголым. Она заставила снять парик, смыть краску с век, оставив лишь тонкую линию под глазами, и облачиться в самый закрытый наряд, что у него был, – тот же мятый льняной халат, который он выбрал еще утром. Подаренный Синеретом ошейник – изумительное украшение с бирюзой и яшмой – уступил простому серебряному широкому браслету. Одетый так, как хотела служанка, а не он сам, Теймет последовал за стражем вниз по лестнице в просторную комнату, освещенную свечами и обставленную столами и диванами. Мимо сновали слуги с вином и снедью, но когда наложник поискал взглядом слугу с корзиной цветочных гирлянд, то не нашел. Стражник направил его в сторону пустого дивана, но положил руку на плечо, не давая сесть. – Мой принц, ваш гость прибыл, – сказал он. Подняв взгляд, Теймет узнал таджаанского принца, захватившего его господина. В последний раз, когда он его видел, тот был в забрызганных кровью латах, а не в дорогих золотых одеждах, но в глазах полыхала та же свирепость – взгляд беспощадного человека. Замерев над кубком с вином, принц оценивающе осмотрел Теймета и кивнул. – Я – Рамад кед Тажид Дару, Верховный принц Таджаана, – произнес он на ювском с сильным акцентом. – Это мои генералы и придворные. Садись рядом со мной и поешь, если еще не ел. Теймет опустился на указанный диван, но ничего есть не стал. С виду было мало различия между происходящим здесь и тем, что происходило в шатре Синерета во время перехода по пустыне, когда наложник представлял собой некое украшение, пока господин беседовал с генералами короля. Никто к нему не обращался, да он и не понял бы, обратись кто-то, и Теймет не мог постигнуть, зачем требовалось его присутствие. Пусть он не знал таджаанского, не считая нескольких слов, но хорошо умел читать язык тела и интонации голоса, чтобы догадаться, когда обсуждали его. Раз или два Теймет услышал имя своего господина, произнесенное снисходительным тоном, и у него заалело лицо. «Какие варвары, – думал он, – говорят мне, что я – гость, и тут же оскорбляют. По крайней мере, моему принцу не надо терпеть подобное». В конце вечера мужчины поднялись, поцеловали друг друга в щеку – что за непристойный пустынный обычай?! – и вышли. Остались лишь слуги и Верховный принц. Теймет напрягся, ожидая разрешения уйти или, что хуже, приказа следовать в спальню. Когда принц подал знак, наложнику ничего не оставалось, как подчиниться. Опустив взгляд, он прошел за Рамадом по коридору в комнату, освещенную парой подвесных масляных ламп. На кровати с темным шелковым пологом были разбросаны подушки и шкуры животных. Теймет почувствовал, как под подошвами сандалий каменный пол сменился толстым ковром. Слуга помог принцу снять перевязь с мечом и верхнюю парчовую мантию. Другой принес воду и полотенца. – Ты ни к чему не притронулся вечером, – заметил Рамад, разводя руки в стороны, чтобы дать простор слугам раздевать его дальше. – Плохо себя чувствуешь? – Я ел раньше, – ответил Теймет. Не успел слуга коснуться нижней туники, как принц отослал обоих мужчин. – Но совсем чуть-чуть, – возразил он. – Служанка, которая принесла тебе ужин, говорит, что ты не желаешь есть нашу пищу. Думаешь, мы тебя отравим? – спросил со смехом, и наложник не знал, как ответить. Так и не успев ничего придумать, Теймет увидел, как Рамад подошел к кровати и жестом подозвал к себе. – Ты привыкнешь к нашей еде, как и к нашим обычаям, – сказал он. – Сегодня такой приятный вечер, и ты так далеко от дома. Не думаю, что ты хочешь провести эту ночь в одиночестве. Теймет уставился на него. «Я принадлежу Синерету. Без его разрешения никак нельзя». – Принц, я – в-ваш гость. Рамад лег на подушки. – Да, ты – мой гость. И, пока здесь находишься, ты не будешь ни в чем нуждаться, и никто другой тебя не коснется. Но так же ты – акеш, и твой господин передал тебя мне, чтобы ты служил и отбывал заключение вместо него. Разве он этого не пояснил? – Я не понимаю. Что такое акеш? – Акеш – раб для удовольствий. «Твой господин передал тебя мне, чтобы ты служил и отбывал заключение вместо него». Этими простыми словами принц нарисовал такую абсурдную картину, что Теймет с трудом в нее верил. – Но ведь Синерет – принц, а не… Рамад тонко улыбнулся, показывая, что терпение на исходе. Таджаанский правитель не был молодым мужчиной и особой привлекательностью не отличался, несмотря на грозную наружность. – С военными пленниками я могу поступать так, как мне заблагорассудится, – сказал он. – Являй твой хозяин реальную угрозу, я бы его не отпустил, а заставил удовлетворить себя, потом же просто убил. Но он – всего лишь мальчишка, притворяющийся воином, поэтому я отправил его обратно отцу. Однако тебя я не убью и плохо обращаться не буду. Ты ни в чем не виновен и совершил благородный поступок, предложив себя. Несмотря на то, что ты можешь о нас думать, таджаанцы – не отъявленные дикари. Ты пройдешь в триумфальном параде с другими заключенными, но, когда их казнят, тебя пощадят. Возможно, его слова должны были стать утешением, и все же холод, с которым принц их произнес, возымел противоположный эффект. Теймет задрожал, сейчас как никогда ранее жалея о своем поступке, приведшем его к этой ситуации. Ни Синерет, ни кто-то другой не упоминали, какова будет его роль, но, с другой стороны, никто и не объяснил, что вообще должен делать заложник, не считая того, что остается в Таджаане, когда все остальные возвращаются домой. Теперь наложник понял, что также согласился на публичное представление и на роль постельной игрушки этого чужеземного принца вместо Синерета. К горлу подкатила тошнота, и Теймету захотелось сесть, только он не посмел этого сделать без предварительного разрешения, а спрашивать не собирался. – Мой господин останется недоволен, если кто-то другой коснется его собственности. – Вижу, ты здесь многого не понимаешь. Так как принц Синерет решил дать мне раба, а не вольного человека, ты – моя собственность, пока я не освобожу тебя или он не пришлет другого на твое место, – прищурив в нетерпении глаза, он похлопал по покрывалу возле себя. – Теперь иди сюда. Я хочу посмотреть, что приобрел, и не придется ли мне отправить воинов в пустыню за головой твоего господина. Возможно, это была шутка, а возможно, нет. Теймет не знал, что думать, осторожно забираясь на кровать. Когда Рамад двумя пальцами коснулся пульса на его шее, затем заскользил вниз по ключице, стягивая халат с плеч, наложник сосредоточился на дыхании, пытаясь выглядеть заинтересованным словами Верховного принца. – Удачно, что ты не оделся в ювском стиле, – заметил тот. – Мне не по душе безвкусно разрисованные глаза, показушные громоздкие украшения и грубые парики, которые так любит твой народ. Пока ты со мной, отрасти волосы, чтобы я не думал, что уложил в постель жреца. Теперь скажи, как тебя зовут? Твой господин не посчитал нужным этого сообщить. Теймет старался не обращать внимания на пальцы, лениво поглаживающие кожу. Только Синерет имел право так его касаться. – Принц, мое имя Тейметенофрет. Тот удивленно посмотрел на него. – Почему ювцы выбирают такие напыщенные имена? Твое слишком длинное на мой вкус, – он вновь провел ладонью по его шее, повернул руку и погладил щеку костяшками пальцев. – Посмотрим, «теймет» означает лотос, а «нофрет» – прекрасный. На таджаанском прекрасный лотос звучит как «тейнархарит», но это женское имя. Вместо этого я стану называть тебя Тейнарик – «золотой лотос». Только новый хозяин раба имел право менять имя, а Теймет не считал Рамада чем-то большим, чем узурпатор. «Мне оно не нравится, я не буду на него откликаться». Но несмотря на мятежные мысли, он знал, что выбора нет, и точно так же ничего не мог поделать с руками, высвобождающими его из одежды, со ртом, прижимающимся к его рту, и с горячим языком, разомкнувшим губы. Синерет, со своим пухлым и красиво вылепленным ртом, редко целовал наложников. Он предпочитал откинуться назад, чтобы любовник ласкал, сосал и объезжал его член. Рамад, напротив, взял инициативу на себя, уложив Теймета на подушки рядом. Он не требовал от наложника ласкать в ответ – не считая поцелуев – делая все то, чему учили рабов для удовольствий. Как и на поле боя, в постели принц вел себя как завоеватель – он перевернул Теймета на живот и после подготовки взял его сзади. Позже ювец размышлял, что все могло пройти хуже. Из рассказов, которыми шепотом в темных углах обменивались другие наложники, Теймет знал: некоторые мужчины оказываются животными в постели. Рамад мог избить его для собственного удовольствия или взять без подготовки, и все же принц проявил больше чуткости, чем Теймет ожидал. Он занимался сексом пусть без особой нежности, но и не жестко. Только почти на пике Рамад стал грубым, крепко сжав бедра наложника и резко толкаясь внутрь. – Наверное, мне все равно следует послать гонца вслед твоему мальчишке-принцу, – прорычал он, – сказать, что сегодня ночью я побывал в Юве. Услышав это оскорбление, Теймет прикусив губу, сдерживая слезы отчаяния и унижения. «О, господин, не оставляйте меня слишком долго с этим человеком. Я умру, если вы забудете обо мне». Не прекращая двигаться внутри него, Рамад наклонился, чтобы поцеловать в щеку, и увидел слезы. – Ты сейчас плачешь, потому что боишься меня и хочешь его, – сказал он. – Но ты увидишь, увидишь… *** «Боги, я вел себя как пьяный наглец, сделал слишком много и слишком быстро», – думал Рамад. В кои-то веки Синерет удивил его, и, когда произошел обмен, в качестве заложника он обнаружил не дворянина, а прелестного и экзотичного акеша. «Значит, у принца нет вольного человека, который выступит за него гарантом. Странно, что раб предложил себя». Очевидно, что Синерет не заставлял своего наложника занимать его место – отреагировал он сильным неудовольствием. Это Рамад понимал: акеш явно происходил из хорошей семьи и отличался изумительной красотой. Этого оказалось достаточно, чтобы усложнить ситуацию и зажечь огонь в чреслах. Но даже так Рамад должен был сдержаться. Юноша являлся заложником, а не игрушкой, которую можно взять без раздумий. Возбужденный победой, измученный битвой и переговорами с проигравшими ювцами и выпивший слишком много местного вина из фиников, принц хотел плотских удовольствий. Ему стало лень обращаться с официальным запросом к правителю Атриджи, да и терпение вот-вот заканчивалось. «Глупец решил дать мне раба. Мне не нужно его разрешения, чтобы лечь с добровольно преподнесенным акешем». Рамад намеревался лишь посмотреть на Тейнарика, перекинуться несколькими словами и отправить нетронутым обратно в его комнату. Обольщение планировалось на потом, после триумфа в безопасности Таджаана, где время, роскошь и доброе обращение помогут покорить. Рядом лежал Тейнарик, полуобнаженный, прелестный и совершенно не готовый к соитию. Королевские акеши всегда смазывали себя, если поспешной подготовки от Рамада окажется недостаточно. Этой ночью ее и не хватило. Он не желал вызывать отвращение у любовника или причинять боль, и все же своим рвением сделал и то, и другое. В тот самый момент, когда наложник отпрянул от него, принц понял, что поступил неправильно и слишком быстро, но уже было поздно. Теперь, в здравом уме и неимоверном смущении, Рамад осознал, что преданный своему господину юноша тосковал по дому и страшился того, что его ожидает в Таджаане. *** В один из дней, когда возвращающиеся триумфаторы отдыхали, пережидая полуденную жару, принц послал за евнухом, которому приказал заботиться о Тейнарике, и тактично осведомился о здоровье ювца. – Я понимаю, что пустыня – не место для акеша. Скажи мне, как себя чувствует наш заложник после отъезда из Атриджи? Евнух вытер лоб шелковым платком, видавшим лучшие времена. – Он подавлен, господин, и страдает от жары, конечно. Но это пройдет. Уверяю вас, он не причинит никаких беспокойств. – Еще какие-то неудобства он испытывает? – Больше я ничего не заметил, господин. Да, Рамад получил полезные сведения, но в действительности он хотел знать не это. Будь этот евнух одним из гаремных, он бы оказался более внимательным. Однако Верховный принц не взял с собой в военный поход акеша из своих наложников, и созданные условия не совсем подходили Тейнарику. «Это изменится, – подумал Рамад. – Когда мы прибудем в Таджаан, он получит все необходимое и увидит, что таджаанцы – не такие дикари, как он сейчас считает». Тем не менее, оставалось еще несколько дней пути, и принц все больше и больше волновался при мысли о заложнике, томившемся на спине верблюда, в компании несведущего евнуха. Вечером, когда они остановятся в оазисе Сайфа, Рамад пригласит Тейнарика к себе в шатер на изысканный ужин и ванну в медной лохани – роскошь, которой больше нигде в лагере наложник насладиться не сможет. После Рамад постарается действовать лаской, предложит вина, охлажденного в роднике оазиса, и другие лакомства, которые можно заполучить посреди пустыни. И его слова станут намного добрее, чем в ту ужасную ночь, а прикосновения более деликатными, и, возможно, окажется еще не поздно свести на нет урон, нанесенный его поспешностью.