Февраль

      В феврале ему всегда становилось хреново.       Не так, как обычно здешнему люду к концу зимы, и не так, как бесприютному зверью, а совершенно по-особому. Ему не хотелось ничего - и одновременно всего и сразу. И какое чувство было сильнее, он не смог понять ни разу. Ни в один из прожитых здесь февралей.       В Зону пришли сырые ветра, первые предвестники весны, от которых по кромкам крыш и ветвям потихоньку нарастали сосульки. Сырости в воздухе обычные люди не ощущали, для них это было новым приступом морозов, последним цепким выдохом сухого, кусачего января. Звери куда более чутки, даже тупые, толстокожие псевдогиганты - под февральскими ветрами вся фауна заранее праздновала весну, расшевеливалась, вылезала из нор и берлог, натаптывала новые тропы.       Сталкеры мерзли, кутались и хандрили, мутанты искали первые озимые всходы или с лихим азартом жрали тех, кто удачно нашел. А он попросту не находил себе места.       Вообще-то места ему не было круглый год, но именно в феврале Журналист ощущал это особенно остро.       Часами сидел он над старомодной пишущей машинкой, в загодя подготовленной к долгой зиме крохотной избушке, у окна, за которым бесцветная хмарь и небо, выкрашенное художником с недостатком фантазии в равномерно серый цвет. Стучал по тугим клавишам одним пальцем правой руки, неторопливо и медитативно. Попытка за попыткой, Журналист старался описать на бумаге обычными человечьими словами все то, что с ним происходило, и всякий раз не получалось. В отношении самого себя его профессия давала сбой, особенно в феврале.       Особенно в таком поганом феврале, какой выдался в этом году.       Он снова стучал по машинке, прихлебывая крепкий и очень сладкий чай. На подоконнике, где похолоднее и вдоль оконной рамы продернуто льдом, стояли пять стальных кружек с красной комковатой жижей - от багрово-черной до празднично-алой. Кровь - на случай, если чай и стучание по клавишам не помогут. Стена напротив была исщеплена, точно ее рубили топором и колотили кувалдой одновременно. Эта стена служила ему, когда и кровь не спасала - душу, так сказать, отвести.       Литературные потуги сегодня были неудачны, как, впрочем, и всегда. Журналист уже повыдергивал из машинки и скомкал добрый десяток листов, испечатанных до половины. Выдернул и этот. Встал, в раздражении и неясном беспокойстве выхлебал кружку крови, прожевал склизский сгусток и яростно заходил по комнате.       - Сапожник без сапог, бляха-муха, - ругался он.       А потом, хлопнув дверью, вышел во двор.       Февральский ветер надул поверх сугробов плотный гладкий наст. Если шагать аккуратно, то кое-где и под ногой не проломится. За торчащими из-под снега зубьями забора начиналась ровная пустая белая гладь до самого леса, сине-черного и на вид безжизненного. Туда Журналист и направился, не особо задумываясь, зачем. Он сейчас далеко не всегда мог по-настоящему думать.       Он же не был вполне человеком. А существа, подобные ему, мутанты, в такие вот серые, хмарые февральские дни дурели - наступал сезон гона. И даже изломы, среди которых женщин, или самок, если угодно, отродясь не водилось, беленились и теряли остатки разума, преследуя по Зоне сталкеров, зверье и друг друга, только, похоже, не понимали, зачем. Этак поймают, оборвут, обомнут, изжуют - и не знают, что дальше делать: не то жрать, не то использовать по-всякому.       Журналист тоже был изломом. Не совсем обычным, но все-таки изломом. И ничто изломское ему сейчас не было чуждо.       Он шел к лесу, не таясь и не осторожничая, как истинный хозяин этой земли. Под высокими ботинками трещал и ломался наст, полы плаща развевал февральский ветер, сложенная у груди шипастая лапа противно зудела, выпрашивая кровопролития.       Еще не дойдя по первых деревьев, он издалека увидал под голыми колючими кустами чьи-то следы. Обострившийся нюх ухватывал запахи и в этаком холоде, и со снега, и против ветра. Над следом разноцветной лентой висели запахи кислого пота, новой обувной кожи, оружейного масла, пороха и много чего еще. Алой струей волочился острый аромат… адреналина. Лимонно-желтый, цвета обвитаминенной мочи, запах, собственно, мочи.       Симфония страха.       Левая рука, которую он так не хотел называть лапой, но приходилось, сама собой выстрелила вперед, копнув лед и снег. И появилась еще одна нотка, буквально выкопанная из-под холодной маски февраля...       Запах недруга-собрата, идущего по следу. Излом гнал молодого сталкера, еще совсем новичка - иначе намазал бы лицо хотя бы вазелином, чтобы не обморозиться, убрал бы тщательнее масло из автомата, ибо смерзнется, и первый же выстрел может стать последним.       Журналист отправился по следу, еще не зная, что найдет по его окончании. Да и думал ли? Нет - стремился утолить доселе так и непонятый голод.       Лес был неуютен. Вся земля, не только Зона, была неуютна к исходу зимы. Но лес - особое дело, территория концентрированного запустения. Из-под снега едва-едва, на манер задернутых льдом проталин, виднелись «Жарки». Наметали поверх наста пуховые снежные подушки «Карусели» и «Трамплины». «Электры» заползали по деревьям повыше, улавливая в электрические щупальца птиц - тусклая зимняя кормежка для аномалий. И артефакты выходят соответствующие: бросовые, не всякий барыга возьмет даже в обмен на харч и бухло.       Журналист шел вперед. Все быстрее и быстрее. Из дробной чересполосицы следов и запахов он уже выстроил картину того, что здесь происходило. Вот, три стреляных гильзы проплавили наст и утонули в снегу, сочно поблескивая латунью из-под холодной полупрозрачной перины сугроба. И тут же - алые росплески крови, беспорядочные босые отпечатки изломовых ног, еще более беспорядочные извивы следов сталкера. А затем - «ботинки» понеслись широкими шагами. Человек бежал быстро, в панике. Излом же, судя по следам, «игрался с добычей», загонял бедолагу, прыгая от сугроба на дерево и снова в сугроб. Шустрый гад!       Журналист устремился дальше. И, наконец, домчался по хрусткому насту, по кровавому следу - до круглой поляны в гуще леса, где и нашел...       За тесным плетнем кустов он уже видел: у выпирающих даже из-под глубоких сугробов корней дерева, похожего одновременно на ель, иву и ольху, лежит человек, сбитый с ног и сызнова раненый. А вокруг него расползается, плавя снег, карминно-красное - словно помада Ренаты Литвиновой, подумал Журналист, припомнив, как брал у нее интервью еще до того, как пришел в Зону - пятно. Автомат сталкера валялся за добрый десяток метров от него; а вокруг, размахивая рукой, водил безумные хороводы излом. Рука его была обычной для излома - длинная, с двумя локтями, с мощной когтястой кистью, но по сравнению с его собственной страшенной клешней - вполне себе человеческой.       Он вышел на поляну.       - Стой! - проговорил с рыком. Глухо, но всякий мутант на полкилометра вокруг должен был это услышать даже сквозь грохот стрельбы. - Мой человек!       Он еще не понимал до конца, зачем ему это стало вдруг нужно. Возможно, чтобы почувствовать себя самим собой, противостоять хоть кому-то достойному. Грубо говоря, «почесать эго». Сейчас перед ним был сильный, матерый излом - и как отказаться от соблазна отнять у него добычу?       Мутант обернулся, зарычал.       - Кто ты? Кто ты, мил человек? Кто ты, человек разлюбезный? - забормотал он тонким, почти женским голосом. Добычу-сталкера на время оставил, развернулся всем телом, сделал пару шагов вперед, но остановился в нерешительности.       Журналист выпустил из-под плаща свою лапу, которая совсем, даже при самой больной фантазии, не сошла бы за человеческую. Огромная хитиновая клешня богомола...       - Я - Журналист, - прорычал он.       - Посмо-отрим, куда кривая выведет, - излом задумчиво поскреб нормальной рукой в затылке.       И, взвизгнув, ринулся в атаку.       Если б не февраль, если б не всеобщее безумие, эта убогая тварь и не подумала бы напасть. Но именно сейчас было ее время, чтобы рискнуть, попробовать свои силы. И Журналист - сверххищник, убивающий других изломов ради забавы - не мог отказать ни этому уроду, ни тем более себе в хорошей драке за добычу.       Он не стал решать дело быстро. Встал нарочито небрежно, даже позерски - у его человеческой натуры свои потребности: он был не чужд некоторого самолюбования.       Излом приближался скачками, высоко вскидывая колени, утопая в глубоком снегу. Уродливая конечность описывала круги над лысой головой, а морщинистое, старческое лицо исказилось яростью, отчего казалось, что его вылепил из пластилина неумелый ребенок, а потом измял свое поделие.       Журналист легко скользнул в сторону, взмахнул богомольей клешней. Острая, как скальпель, она срезала бедолаге три пальца и изрядный клок серого рубища со спины, вместе с кожей. Хлынула темная мутантская кровь, марая белизну февральского наста.       Излом проскочил мимо, споткнулся, плюхнулся в сугроб.       Журналист мог бы тут же его и прикончить, воткнув острие в затылок. Но - неспортивно.       - Вставай! - рыкнул он. Хотел добавить еще что-нибудь, вроде «поднимайся, ублюдок, хромосомная девиация, хищник облезлый, глупый, бесполезный», но сложные эпитеты, синекдохи, тропы - все это осталось на задворках сознания, при человечьей половине натуры. Сейчас же им владела, рулила и определяла даже его речь исключительно животная неразумность.       Потому - «вставай» - это еще очень внятно и литературно получилось.       Безымянный излом, опираясь на локти - на все свои локти - поднялся. Снова зарычал. И опять бросился. В глазах его не осталось ни единого проблеска здравомыслия, только ярость зверя, у которого оспорили добычу.       Он попытался сделать своей многосуставчатой конечностью этакий шпажный выпад. Должно быть, хотел наживую вырвать сердце. Журналист отопнул его загребущую лапу ногой, а своим костяным скальпелем отсек здоровую, человеческую руку до самого плечевого сустава.       - Беги, - прошипел он бедолаге-излому, исходившему на пронзительный визг.       И тот, наконец, понял, что здесь почем. Все-таки потеря конечности быстро приводит в чувство.       Подвывая, он сграбастал из снега отрезанную руку и побежал, шатаясь, в чащу. Темная густая кровь поганила за ним снежную белизну.       Журналист тряхнул лапой, сбрасывая с шипов капли и ошметья мяса, потыкал ею в снег. Раненый сталкер пытался отползти подальше, но сил у него оставалось совсем немного, и он лишь беспомощно барахтался и торопливо, бессвязно матерился. В глазах его стыл смертный ужас, и запах этого ужаса будоражил нюх Журналиста, как самый настоящий наркотик.       - Бойся, - сказал он сталкеру. - Это хорошо. Это вкусно...       - Убьешь меня? - стуча зубами и тяжело дыша, спросил тот.       Журналист широко и плотоядно улыбнулся.       - Не знаю. Это лотерея. Захочу - убью. А ты бойся, человечек, бойся…       Но бояться человечек уже не мог. Глаза его закатились, и он потерял сознание. Не умер - это Журналист почуял бы сразу.       Сейчас можно было и уйти, оставив парня на произвол судьбы. Но он посмотрел на бедолагу - сталкер был совсем молодой, почти мальчишка, и умирать ему было рановато.       - Я неожиданно добрый сегодня, - проворчал Журналист, сплюнул, злясь на свою хлопотную человечность. Легко подхватил лежащего на снегу парня, взвалил на плечо - и побрел из леса к болотам.       Показаться обычному медику он не мог, сам был не силен в заштопывании раненых, так что оставался только Доктор.       Всю опрометчивость своего решения Журналист осознал лишь в дороге.       Он старался переключить внимание, смотрел по сторонам, пытался вспомнить хотя бы таблицу умножения, но мозги, как назло стопорились, дойдя до четверки. Исходящий от сталкера запах крови настырно лез в нос, заставлял скалиться, путал мысли.       Журналист не испытывал голода, хотя классифицировал свой интерес, по большей части, как гастрономический. Он просто до обильного слюноотделения жаждал вцепиться честно отвоеванной добыче в глотку, изрезать, изрубить, разорвать живую и так притягательно пахнущую плоть...       Возможно, он бы не выдержал, но - слава Зоне! - по дороге парень дважды приходил в себя. Это здорово отвлекало.       Хотя в первый раз Журналист едва его не уронил: сталкер вдруг задергался, заизвивался - неожиданно резво для раненого - решив, видимо, что мутант тащит его в берлогу, планируя сожрать живьем. Затих он, лишь когда его пригрозили бросить на съедение собакам, плотям или кровососам - кому первому повезет.       Очнувшись во второй раз, и снова обнаружив себя висящим на плече страшного излома, парень попытался сторговаться. Он готов был пообещать все, что угодно в обмен на жизнь и свободу. Видимо, не осознавал, что в таком состоянии не дойдет до своих.       Журналист, не долго думая, предложил ему поработать приманкой: выманить пару людей из ближайшего лагеря себе на съедение. Тот всерьез задумался, не заметив издевки. Помолчал с минуту, и гордо отказался.       Журналист искренне смеялся, слушая прочувствованную, но излишне пафосную речь о подлых выродках Зоны, что в силу своего скудоумия не способны оценить всю низость и мерзость предательства. И о том, что им, этим самым выродкам - опять же, в силу врожденной патологической подлости - не знакомы понятия дружбы, солидарности и «братского локтя», а сам втайне радовался, что повезло спасти достойного человечка.       Впрочем, обличительный монолог звучал недолго: распалившись, сталкер быстро израсходовал последние силы и снова обмяк, потеряв сознание.       Дотащив парня до дома Болотного Доктора, Журналист у самого крыльца едва не нос к носу столкнулся с Черным Сталкером. Отшатнулся, зарычав от неожиданности и чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом.       Шухов вышагнул по своему обыкновению прямо из воздуха, глянул исподлобья, будто не узнал, подтянул потертый рюкзак явно с чужого плеча и остался стоять.       Журналисту его молчаливое внимание показалось угрожающим. Точнее, не ему, а его звериной части.       Человеческая же не особо удивилась: Рэд с некоторых пор был сам не свой - угрюмый, мрачный, непривычно тихий - он и Доку не отвечал, вообще ни с кем не говорил, словно онемел. На людях появлялся редко, игнорируя даже серьезные клановые стычки, а если и показывался - худо приходилось всем: убивал, не разбираясь, кто прав, кто виноват.       Причем, если раньше он показательно эстетствовал, орудуя исключительно ножом, то теперь будто бы выполнял нелюбимую, но необходимую работу, и старался побыстрее закончить массовое побоище, не брезгуя любыми средствами. Поэтому места, где в последнее время видели Черного Сталкера, до ближайшего Выброса превращались в непроходимые аномальные поля. А учитывая, сколько людей и призванных мутантов встречали там смерть, поля эти порождали массу артефактов. Что, в свою очередь, манило туда следующих искателей приключений, которые часто так же доставались аномалиям.       Но Шухова это, кажется, нисколько не волновало. Он словно бы превратился в настоящую тень - черную, страшную, безмолвную и беспощадную.       Взгляд против воли метнулся к дому: там, за углом, под раскидистой плакучей ивой стоял простой деревянный крест без имени и дат. А на перекладине обрастала инеем осиротевшая потертая винтовка.       Есть такое выражение - «почернел от горя» - вспомнилось вдруг Журналисту.       Точно по заказу в этот момент где-то на болотах тоскливо завыли псы.       Рэд проследил за его взглядом, дернул плечом и наконец-то поднялся по ступенькам.       Доктор будто почувствовал его приближение: открыл, не дожидаясь стука.       - Здравствуй, Дима, - сказал он, - Может, зайдешь?       Вместо ответа Шухов протянул ему рюкзак, практически всучил в руки, и тут же отвернулся, без слов исчезая в очередной аномалии - даже от двери не отошел, на пороге создал.       Доктор только головой покачал.       Дикая же часть Журналиста, почуяв, что угрозы больше нет, заметно успокоилась. Натянутые, как струны нервы расслабились, улеглись стоявшие дыбом волосы на затылке, а в нос снова ударил пьянящий запах крови, что издавала висящая на плече добыча.       - Док, забери его уже, а? - взмолился он, поднимаясь на крыльцо.       - Привет, Саш, - улыбнулся Доктор, - Донеси до стола, пожалуйста.       Журналист обреченно застонал и потащил вкусно пахнущего человека в дом. Сгрузил в операционной и тут же вышел обратно в коридор - от греха подальше.       Он изо всех сил старался не принюхиваться, но Док тоже пах добычей. Пусть он стар, зато ни убежать, ни серьезного сопротивления оказать не сможет - дармовое мясо - бери и ешь.       - Сейчас чайник поставлю, - сказал Доктор, - Проходи.       - Нет, пойду пожалуй, - отмахнулся он нарочито легкомысленно.       - Ты таблетки-то пьешь? - как бы между прочим спросил Док, заметив его взвинченное состояние.       - Извини, - покаялся Журналист. - Забываю.       - Не забывай, - вздохнул тот, - Не бог весть что, конечно, но…       Он кивнул. Толкнул дверь.       Доктор останавливать не стал. Проводил понимающим взглядом. Руки на прощание великодушно не протянул.       Они оба понимали, что сейчас не до реверансов: Журналист постоянно боролся со своей натурой. Но именно в период гона, с неустойчивой в силу нереализованного влечения психикой, он становился особенно опасен: любая мелочь могла сорвать самоконтроль, превратить его в агрессивного и жадного до крови хищника.       - Кто парня подрал-то? - запоздало спросил Док.       - Излом! - крикнул Журналист, не оборачиваясь. И, подумав, добавил, - Не я…       - Да уж понятно, что не ты, - проворчал Доктор, закрывая дверь.       По дороге домой, уже глубоко в сумерках, он случайно стал свидетелем «волчьей свадьбы»: несколько кобелей пси-собак дрались за течную суку. Сама «виновница торжества» сидела в сторонке, наблюдая, как на хрустящий наст щедро плещет черная кровь.       Звери выли и рычали так, что Журналист едва сдержался, чтобы не подхватить за ними. В конце концов, чем он хуже? Почему должен так мучиться? Неужели его сомнительная разумность стоит всех этих ограничений?       Он долго стоял, завороженный ничем не прикрытой жадной яростью, с которой кобели бросались друг на друга. Пальцы нормальной руки дрожали от злого азарта, кровь прилила к коже, да так, что на пронизывающем февральском ветру ему стало жарко, а клешня снова чесалась, требуя драки. Хотелось сбросить сковывающий движения плащ, избавиться от одежды - плюнуть на все, забыть себя и отправиться танцевать на снегу с остальными детьми Зоны.       К тому времени, когда на ногах осталось всего двое или трое претендентов, сука поднялась с места и кокетливой трусцой отправилась восвояси. Шатающиеся от усталости и ран кобели, как привязанные, двинулись следом. Им предстояло последнее испытание - на выносливость. Победитель получит главный приз - благосклонность суки и возможность оставить потомство.       В этот момент Журналист откровенно завидовал безмозглым тварям: им было, ради чего проливать кровь и рвать друг другу глотки. Они знали, за что борются, и сейчас для них не было ничего важнее.       Но излом - мутант неправильный, неестественный. Потому что он - не животное. В его случае безумие гона бессмысленно - дурной атавизм, не более. Поместить человека на ступеньку ниже на эволюционной лестнице, сохранив ему разум и самосознание - все-таки у Зоны своеобразное чувство юмора…       Журналист проводил взглядом исчезающую в снегах цепочку пси-собак, закинул в рот сразу две выданных Доком таблетки и двинулся дальше.       Подойдя к дому или, скорее, месту добровольного заточения, он насторожился, почуяв угрозу. Но так и не смог распознать, в чем дело - окружающее пространство было переполнено информацией.       В лесу кружили химеры - не меньше трех штук. Ветер приносил их дикий тяжелый дух, и время от времени Журналист даже улавливал глухое отрывистое рычание. Не так давно мимо дома прошло стадо плотей, оставив на снегу дорожку помета. Запах, вопреки обыкновению, не вызывал отвращения, зато мог многое рассказать: в стаде четыре свиньи и половозрелый хряк. А следом идут несколько молодых самцов - надеются отбить хотя бы одну самку.       Вся Зона сейчас напоминала огромный полигон смертельных брачных игрищ, но изломы - как, впрочем, и контролеры, и даже снорки - поневоле втянутые во всеобщее кроваво-похотливое безумие, были чужими на этом празднике жизни…       Сам дом оставался безмолвным, пропахшим дымом, пылью и древесной трухой. Безопасным.       Журналист осторожно вошел внутрь и застыл на пороге единственной комнаты - у его окна, на его стуле, за его столом сидел Черный Сталкер.