Февраль

      Удивление, возмущение и исходящая от Шухова враждебная сила стали той соломинкой, что переломила хребет его воле. Долго сдерживаемые инстинкты засочились ядом откуда-то из глубин подсознания.       Под натиском расправляющейся клешни затрещала ткань плаща. Но Журналист этого уже не слышал - разум заволокло багровой пеленой. Он глухо зарычал, забыв, кто перед ним.       Сейчас он знал лишь одно: это чужак и его нужно уничтожить!       Лапа ударила стремительно.       Но противник неуловимым глазом движением ушел с линии атаки, оказавшись за левым плечом. Понадеялся, что там у него «слепая зона»? Как бы не так!       Журналист развернулся. Клешня противоходом описала широкую дугу, но чужак отклонился назад, буквально на пару сантиметров разминувшись с острейшими шипами. А затем снова переместился.       На этот раз неудачно - прижался спиной к испещренной зарубками стене.       Журналист оскалился: всего лишь сталкер. Человек. Слабая тварь. Подошва пищевой цепочки, сравнимая с тупыми плотями. Он вспомнил, что у людей бывает оружие, но руки сталкера были пусты - ни автомата, ни дробовика, ни даже ножа. Подобная самоуверенность казалась оскорбительной: неужели он надеется победить сильнейшего излома голыми руками?       Удар! И снова мимо.       Стены мешали, ударялись в плечи, шипы вязли в древесине. Человек же был на удивление быстр и проворен. Он не пытался бежать, но уворачивался так, что Журналист зверел от невозможности пустить ему кровь. При этом он молчал, но излучал такую смертную тоску, что можно было надеяться на быструю победу: сталкер явно смертельно болен или ранен. Наверно, именно поэтому и оказался здесь - заполз в чужую нору, чтобы умереть в тепле и покое.       Но Журналист не был согласен на такое соседство.       Он запрыгнул на стол, оглядывая свою тесную берлогу.       Человек снова застыл черной тенью у противоположной стены.       Впрочем, пах он слишком странно - снегом, дымом и той душной опасностью, которой обычно пахнут «Электры» - только не живой плотью. Журналист не чуял в нем ни шума крови, ни частящего пульса, ни адреналинового всплеска. Даже нормального после такой пробежки запаха пота не ощущалось. Он мог бы решить, что сталкер - зомби, но характерной вони разложения от него тоже не исходило.       Журналист словно бы дрался с рельсом или обломком бетона. Только эта штука выглядела, как человек и вела себя слишком шустро. Этот факт сбивал с толку, если не сказать - пугал. Это было неправильно, неестественно.       Он уже подумывал уйти, оставив свою берлогу этому непонятному и будто бы неживому чужаку, но тут сталкер глянул на него - прямо, открыто - и усмехнулся.       Журналист не смог проигнорировать столь откровенный вызов - лапа выстрелила молниеносно. Разорвала рукав и пропахала противнику плечо. Подобный удар пробивал бетонные стены, так что можно было не сомневаться, что человек лишился руки.       А в следующую секунду Журналист обнаружил себя лежащим на голой сетке панцирной койки лицом вниз. Клешню выворачивало под неестественным углом, мышцы звенели от натяжения, но самым страшным и необъяснимым было то, что некая сила вжимала его в кровать, не давая толком вдохнуть. Он попытался освободиться, но сила была неумолима. А затем чужие - человеческие! - зубы вцепились ему в загривок, утверждая право сильнейшего.       Журналист бешено задергался, пытаясь сбросить с себя сталкера, но тот лишь сильнее сжимал челюсти. Он дернулся в последний раз, едва не выломав себе лапу из плечевого сустава, и затих, признавая поражение. Теперь, если повезет, и победитель сохранит ему жизнь, придется искать новое убежище.       Но сталкер не спешил отпускать. Правда, лапу больше ничего не держало, и она пульсировала болью, онемевшая, тяжелая, бесполезная…       Журналиста рывком перевернули на спину.       Человек смотрел задумчиво, размышляя, что делать дальше. Лицо его казалось смутно знакомым. Наконец, он кивнул каким-то своим мыслям.       И исчез…       Журналист пришел в себя не сразу. Еще какое-то время он бродил из угла в угол, рыча от бешенства и расшвыривая немногочисленные вещи.       А затем резкой вспышкой осознал, что дал волю инстинктам - озверел и кинулся - и на кого?! На Шухова! Без причины, без повода. Даже не попытавшись выяснить, зачем тот приходил.       Что, если он хотел поговорить? Док как-то обмолвился, что это было бы хорошим знаком. Молчанием Рэд загонял себя все глубже в бездну отчаяния. А там уже недалеко до полной потери человеческого облика.       А Журналист не понял, не оценил. Он - излом, мутант, безмозглая зверюга, и у него - гребанный гон!       Это походило на похмелье: навалились вдруг стыд и усталость. Хотелось найти Шухова и извиниться. Заодно поблагодарить за то, что не искалечил, хотя мог бы. Но найди-ка его попробуй! Может, он вообще больше не появится.       Конечно, они с Рэдом - или Доктором - не были такими уж друзьями, но определенное «чувство братского локтя» связывало всех… теперь уже троих. И хотя никто не обязан дружить с братьями или любить их, но «кровь - не водица», и от родственных связей никуда не деться.       К тому же, Журналист доподлинно знал, что в обязанности Черного Сталкера входила защита остальных легенд, и в случае чего, и он, и Доктор могли рассчитывать на его полную поддержку.       Зона же не церемонится со своими игрушками, закладывая нужную программу на уровне инстинктов, так что потребность следовать ей ощущается, как жизненная необходимость. А сопротивление жестоко карается. Шухов, возможно сам того не желая, спасал их всех, и не по одному разу. Только вот Семецкого спасти не смог. Каково ему теперь? Каково осознавать, что не справился с задачей? И какую пытку выбрала для него Зона в качестве наказания?       Как же Журналист скучал по своему нормальному состоянию! Ни волнений, ни переживаний, ни угрызений совести. Но как назло, именно в феврале к нему возвращался весь спектр чувств, да еще и в несколько раз усиленный - словно эмоции пытались нахрапом восполнить собственное длительное отсутствие, или мстили за предыдущие спокойные месяцы. И его мотало из стороны в сторону, точно гормонально нестабильного подростка.       Чертов гон!       Журналист рыкнул, врезав человечьей рукой по жалобно скрипнувшей столешнице. Поднял перевернутый стул, полюбовался на темные брызги на окне - в процессе драки он снес с подоконника оставшиеся кружки с кровью. Вытащил из-под койки печатную машинку, покачал головой при виде провалов на месте клавиш. Раздолбал такой раритет, надо же. Жаль…       Покалеченная машинка вернулась на стол.       Он глянул в окно: глубокая ночь. С низкого неба валил снег, и большие липкие хлопья постепенно скрывали все: запахи, звуки, чужие следы.       Единственное окно заметало снаружи, и Журналист зажег керосиновую лампу. Раскатал матрас, стащил обувь, и улегся в кровать прямо в одежде: в нетопленной избушке было слишком холодно, чтобы снимать свитер. А возиться с печью лень. Заснуть он не очень-то надеялся, но возможно удастся хоть немного подремать…       …Журналист кружил среди бесконечных снегов - босой, без своего неизменного плаща, но наличие огромной шипастой клешни уже не заставляло чувствовать себя уродом. Наоборот - ему было чем гордиться! Он наконец-то был свободен от человеческой эстетики и морали.       А вокруг горела кровь. Красный цвет въедался в сетчатку, будоражил, возбуждал. Широкие мазки алого на белом складывались в загадочные послания на неизвестных языках, в шелковые полотна китайской поэзии. И Журналист искал среди кровавых иероглифов единственно верный - предназначенный именно ему.       Снег хрустел под босыми ногами. Большие мокрые хлопья летели с неба, стараясь залепить глаза, лезли в нос, в рот, таяли на загривке и стекали противными холодными каплями по спине. Но это уже не имело значения - он нашел!       Ветер донес до него запах - густой, мускусный, как от дикого животного, и одновременно легкий и звонкий - с нотками дыма и свежей хвои.       «Свой» - опознало что-то сильное, настоящее, спавшее до поры глубоко внутри, под тонким одеялом сознания глупой, считающей себя образцом разумности личности.       Журналист бросился по следу.       Он не знал, за кем идет - за человеком или мутантом, не знал даже, как оно выглядит, но желание догнать, поймать, соединиться в единое целое с неведомым пока, но так притягательно пахнущим существом затмевало все остальное.       Иногда далеко впереди, в белой круговерти снегопада мелькал темный силуэт, и до Журналиста долетали обрывки голоса: его звали, его ждали, его хотели. И он рвал жилы, не жалея себя, в стремлении успеть, дойти, впиться зубами в загривок, ставя клеймо, метя партнера…       Он знал, что где-то вокруг, скрытые метелью, есть и другие: соперники, враги. Изломы, а может - контролеры, или даже люди крались следом, в надежде переиграть его, успеть раньше. Он чуял их кислую похотливую вонь. Но они - не чета ему! Дурные, слабые, они не имели права даже смотреть в сторону его будущей пары. Журналист глухо рычал от ярости и желания разорвать им глотки. Но останавливаться было нельзя - кто-то из этих недостойных мог воспользоваться его заминкой и получить преимущество.       Ветер бил в грудь, кожа под тонким свитером зудела от холода, мышцы ныли от усталости, а по снегу тянулся кровавый след - острые осколки наста изрезали босые ноги. Но он упорно шел вперед - сквозь метель и бесконечную ночь. Шел на голос и запах…       И когда, наконец, остался один - другие не выдержали, сошли с дистанции, оставшись лежать где-то позади: обессиленные, остывающие, заживо заметаемые снегом - гибкий силуэт мелькнул совсем рядом.       Журналист из последних сил бросился вперед.       И вырвался вдруг из слепящей метели на круглую поляну. Здесь было гораздо теплее и темнее. Он словно бы оказался в глазу бури. Черная фигура стояла напротив - ждала его, именно его - победителя смертельной гонки!       Едва держась на ногах от усталости, Журналист двинулся ей навстречу, волоча по снегу ставшую неподъемной лапу.       - Ты опоздал, - тихо и печально сказал вдруг кто-то из-за плеча.       Восхитительный запах тут же исчез, поляна опустела. Снова повалил снег. Он оседал на волосах, на одежде, на шипах клешни, не тая…       Журналист стоял в одиночестве посреди снежной пустыни, а сил добраться хотя бы до леса не осталось. Он рухнул на колени и завыл от отчаяния.       Разбудил его собственный скулеж.       Он тряхнул головой, сбрасывая тягучую тревогу.       Приснится же такое…       На столе по-прежнему тускло мерцал огонек керосиновой лампы, окно полностью залепило снегом. Было тихо, темно. Тело ломило от усталости - будто он и правда пробежал десятки километров - и мучительного, болезненного, не нашедшего выхода возбуждения.       Он расстегнул ширинку, вскинул бедра, одной рукой стаскивая с себя штаны. Хмыкнул, с презрительным интересом разглядывая собственный член.       Тот едва заметно вздрагивал, жил какой-то своей примитивной жизнью. В теплом свете лампы янтарно блеснула капля выступившей смазки, покатилась по гладкой поверхности, тяжело упала на живот, протянув за собой тонкую прозрачную нить.       Журналист обхватил ствол ладонью, чуть сжал, скрипнув зубами от острого и не сказать, что однозначно приятного ощущения.       Давно он этого не делал. С прошлого февраля, пожалуй…       А, к черту гордость, это же просто невыносимо!       Рука неловким, скованным движением заскользила вверх-вниз - все быстрее и быстрее...       Он рассчитывал, что это займет минуту-две, не больше, но разрядка, как назло, не наступала.       Журналист прикрыл глаза, пытаясь представить хоть что-то возбуждающее - хотя бы голую девку из тех, чьи фотографии украшают страницы мужских журналов. Но издевательская прихоть Зоны лишила его воображения.       И вдруг - секундной вспышкой - он ощутил тот самый запах из сна.       Обессиливающий оргазм заставил мычать сквозь зубы, скрутил каждую мышцу, и - отступил, не принеся облегчения, оставляя его дрожать от стыда и разочарования.       Журналист дотянулся до шкафа, достал из пыльных недр какую-то ветошь, брезгливо обтерся. Забросил тряпку под кровать, застегнул штаны и откинулся обратно.       Подумав, положил в рот еще таблетку. Сглотнул насухую.       А спустя какое-то время опять провалился в сон - на этот раз глухой, как вата, без снега и погонь.       Проснулся он злым и разбитым.       Накинул плащ, выбрался на улицу. Над лесом разгорался тусклый зимний рассвет, а сугробы за ночь намело такие, что дверь пришлось выталкивать силой. Он умылся снегом, побродил вокруг избушки, ежась от холода, и понял вдруг, что не может больше находиться в доме.       Охота заняла почти весь день. Выследить стадо плотей оказалось не сложно: зверье в феврале теряло осторожность. Но сразу убивать Журналист не стал. Подранил несколько тварей и долго гонял их по лесу, пьянея от запаха крови и жестокого охотничьего азарта. Лишь когда одна из плотей обессиленно рухнула на колени, привалившись к рыжему сосновому стволу, он оставил в покое остальных.       Есть по-прежнему не хотелось, но Журналист все-таки заставил себя сжевать несколько кусков жесткого сырого мяса. И двинулся обратно, предварительно отрубив и забрав с собой увесистый окорок - на ужин.       По дороге пришлось сделать небольшой крюк. Он учуял в лесу человека, но на этот раз предпочел обойти стороной: не был уверен, что сумеет сдержаться и не устроить очередную охоту ради развлечения. Ему и без того было неуютно от собственной уже почти неконтролируемой кровожадности.       Дом встретил тишиной и знакомым запахом пыли.       Журналист долил в лампу керосина и снова уселся за печатную машинку.       Он промучился до глубокой ночи. Попытки что-либо написать оказались предсказуемо бесплодными. В который раз…       А когда он позволил себе добраться до кровати, вновь пришли сны о крови на снегу и манящем аромате неизвестного существа. Он снова бежал сквозь метель, в надежде догнать, поймать и наконец-то получить свое. И опять оставался один посреди холодной белой пустыни…