Февраль

      - Сашка! Сань! Твою ж мать!       Сквозь тяжелую дрему Журналист уловил, как кто-то звал какого-то Сашку. Голос ввинчивался в сознание, мешал уплыть обратно - в темное теплое беспамятство.       - Саш, открой глаза! - рявкнул некто, и вдруг смягчился, будто уговаривая, - Я знаю, что это не твое имя, но другого-то нет... Очнись. Ты же меня слышишь.       Журналист сообразил, что Саша - это он. Сам когда-то выбрал себе это имя, потому что настоящее, хоть убей, так и не вспомнил.       Еще он понял, что глаза не открываются. Мало того - веки, кажется, намертво склеились и зверски болели. Он попытался поднять руки, чтобы потереть их. По полу проскребло что-то тяжелое, а левый локоть до самого запястья прошило такой болью, что он застонал сквозь зубы.       - Не дергайся, - посоветовал голос, - Лапа так и не зажила.       Лапа? Какая лапа? А, точно... Он же излом. И он в Зоне. Но что с ним такое?       - Вот и я хотел бы знать. Можешь не говорить, я и так слышу. Только думай четче: действие таблеток, кажется, закончилось. Не вовремя-то как.       Шухов - вспомнил Журналист. Вчера он был с Шуховым. И они…       Тело попыталось отреагировать на воспоминания: в паху потеплело. Но недостаточно для полноценного стояка.       - Вот точно не сейчас, - фыркнул Рэд, - Выглядишь так, словно тебя всю ночь жевали. А говорил, к утру пройдет.       «Должно было. Всегда проходило, - попытался сосредоточиться Журналист: - Не знаю, почему так. Пить хочу. Плохо. Лапа болит - пиздец. Вообще все болит. Не помню, чтобы такое случалось...»       - Мда, - судя по голосу, Шухов отошел от кровати, походил по комнате, что-то собирая, а потом Журналиста вдруг накрыло чем-то мягким, с легким запахом кожи - плащом?       Ему сложили клешню, прижали к телу. Со всей возможной аккуратностью, но все равно он задохнулся от боли. Услышал хриплый скулеж и не сразу сообразил, что сам и производит эти звуки.       - Потерпи немного, - сказал Рэд, и вдруг оторвал его от койки, легко поднимая на руки.       «Куда?..»       - К Доку, куда же еще?       В комнате что-то низко загудело. А потом все смешалось, верх и низ поменялись местами, и Журналист потерял сознание.       Он пришел в себя, едва Шухов вышагнул из аномалии.       Глаза по-прежнему не открывались. Вокруг было ощутимо холоднее и, судя по звукам и запахам, их принесло прямо на порог дома на болоте.       Над ухом вдруг раздался громкий требовательный стук, скрипнула дверь, и еще один знакомый голос, не тратя время на приветствия и причитания, приказал:       - Заноси.       По дороге в операционную Доктор деловито поинтересовался, что случилось. Журналист уловил исходящую от него тревогу и растерянность, но голос оставался ровным и спокойным.       - Не знаю, - ответил Рэд, чуть пожав плечами, и сгрузил свою ношу на холодный металл стола, - Не заживает.       Доктор позвенел чем-то стеклянным. С тихим хлопком отломил головку ампулы. Журналист почувствовал, как ему вкололи что-то в левое плечо.       - Откуда рана? - спросил Док, - Как обрабатывал?       - Дробь. Крупная. Почти в упор, - Шухов отвечал четко, как на экзамене: - Никак. Забинтовал и все.       Доктор что-то проворчал о раздолбаях и осколках, и выпрямил Журналисту сведенную судорогой боли вторую руку. Прощупал вены, лихо ввел иглу и привязал к столу, затянув широкий ремень на запястье. Наверно, чтобы он нечаянно не вырвал капельницу.       Лапа перестала болеть, вообще практически не ощущалась. Лишь где-то в районе запястья - если сравнивать с человеческой анатомией - что-то копошилось: видимо, Док срезал бинты и теперь вытаскивал те самые осколки.       - А почему не заживает-то? - спросил Рэд.       - Тебя это вряд ли касается, - ответили ему мягко, но непреклонно.       До Журналиста вдруг дошло: Доктор пытается сохранить в тайне его состояние. Наверняка решил, что он не выдержал сезонного спермотоксикоза: озверел, перестал соображать и, как итог - влип в неприятности. Даже то, что Шухов притащил его совершенно голым, укрытым одним плащом, вписывалось в общую картину: животные не носят одежды, вот и он с себя сорвал, чтобы не мешалась.       «Скажи ему, - мысленно попросил Журналист, - что я в сознании. Кажется, Док решил, что у меня крыша поехала, и ты меня таким уже нашел. Поэтому и привязал».       - Док, - начал Рэд, - Сашка не одичал. Я с ним последние три дня провел.       - Вот как… - протянул Доктор, - Подозреваю, я предпочел бы не знать, но все-таки вынужден спросить: чем вы все это время занимались?       Журналист многое бы отдал, чтобы увидеть лицо Шухова в этот момент.       Впрочем, голос его звучал уверенно, без малейшего намека на смущение:       - Как обычно - дрались, бухали, трахались.       - Ясно. А сколько он спал? Когда в последний раз нормально ел?       - Э-э-э…       - Дим, - вздохнул Доктор, - Я понимаю, что оба вы, по идее - взрослые люди. Но когда ты будешь думать не только о себе, а?       - Не надо, - проворчал Рэд, - Лекцию мне уже прочитали. Признаю - виноват. Но я не предполагал, что он настолько… прости, Сань, - это уже Журналисту, - слабый.       - Он не слабый, - возразил Доктор, - Просто - не Семецкий, которого хоть на атомы расщепляй - ему нипочем. Ты и сам уже знаешь, что у Сашки гон. Организм в этот период по-другому работает, считай - на износ. Ты в курсе, что у многих животных - сайгаков, к примеру, - большинство самцов после гона погибает?       - От чего?       - От истощения. Все элементарно: выполнил основную биологическую задачу - освободи кормовую базу для беременных самок и подрастающего поколения.       - У изломов нет самок, - заметил Шухов.       - Изломы толком не изучены, - сказал Доктор, - Даже я не знаю, что именно с ним происходит. И по какому принципу все это работает. Но в чем я точно уверен - до тебя он прекрасно справлялся. По крайней мере, ни разу не оказывался на моем столе в столь плачевном состоянии...       - Но мы… - попробовал возразить Рэд.       - Знаешь, Дима, - непривычно зло оборвал его Доктор, - Я очень рад, что ты снова заговорил, правда. Не представляешь, насколько. И прости, я никогда не сказал бы подобного, не будь это действительно важно, но: друзей не надо иметь, с ними надо дружить. А дружить ты, кажется, совсем разучился. Знаешь же, что никто не устоит: слишком щедро тебя Зона обласкала, слишком много власти дала. Но поверь моему опыту, власть не способствует здравомыслию. Она ослепляет. И ладно бы, обычные сталкеры - здесь никто тебе не судья. А вот над своими издеваться - это уже перебор. Я молчал, пока ты пудрил мозги Семецкому – зря, как оказалось – но ему это хотя бы ничем не грозило. Как я думал. Но ты даже бессмертного умудрился сломать! Учти, Сашка сломается еще быстрее. Так что, пожалуйста, оставь его в покое. Заигрался ты, Дим...       - Ладно, Док. Ты прав, - очень спокойно произнес Шухов, и Журналист услышал в его голосе… - Бывай, Сань.       …Надлом. Доктор прошелся по живому, по едва начавшей затягиваться ране. Не разобравшись в причинах, не слушая доводов, привычно назначив виноватым самого сильного.       Журналист услышал шаги, дернулся в попытке подняться, остановить…       - А вам, молодой человек, положен долгий здоровый сон! - припечатал Доктор.       И вогнал что-то в капельницу: напор увеличился, в вену хлынуло холодное, а потом все исчезло.       Очнулся Журналист уже в другом месте - на койке в изоляторе, или в палате для выздоравливающих - это как посмотреть. Судя по ощущениям - все было в порядке, ничего не болело. Да и эмоциональное состояние стало гораздо ровнее. Только изнутри все равно грызла непонятная тоска.       - Где Диман? - спросил он первым делом.       Сполз с кровати, обмотался какой-то простынкой на манер тоги.       - Откуда мне знать, - пожал плечами Доктор, даже не взглянув в его сторону, - Где-то.       - Ты не имел права решать за нас, - сказал Журналист.       - Давай без драм, Саш, - усмехнулся Доктор. Он сидел тут же, за столом, заполняя мелким убористым почерком толстенную тетрадь: неужто историю болезни записывал? - Имел, не имел… Все вы периодически решаете за других. Юрка-то уже нет, конечно. А вот ты не гнушаешься. Про Димку я вообще молчу - это просто квинтэссенция самостоятельных решений: и суд, и присяжные, и палач в одном лице. Так почему вы считаете, что никто за вас решать не может, а?       - Потому что это личное дело, - упрямо повторил Журналист, - Сами бы разобрались. Без твоих нотаций.       - Если тебе так будет легче, считай, это необходимая процедура. Операция по показаниям. К примеру, тебя же не возмущает, что я вычистил рану или сустав собрал по кусочкам. Да я бы и спрашивать не стал! Вот и здесь то же самое. Моя задача - сохранять жизнь и здоровье. Твои - в том числе. А близкие контакты с Черным Сталкером уже сами по себе противоречат этим понятиям. Так что я всего лишь избавил тебя от поражающего фактора.       - А как же Диман? - спросил Журналист, и сам удивился, откуда вдруг это желание защитить Шухова от нападок, - Он ведь не виноват. Почему всегда он?       Доктор покачал головой, глянул поверх очков, но не ответил.       Журналист без особой надежды осмотрелся в поисках хотя бы штанов. Цепкий, при этом снисходительный взгляд нервировал. Да и изображать римского патриция порядком надоело: холодно все-таки, не май месяц.       К его удивлению, на соседней койке нашелся целый комплект одежды. Чистой, по размеру, и явно предназначенной ему: левый рукав свитера был заранее аккуратно срезан и даже подшит.       - Вы постоянно забываете, что у меня тоже есть своя задача, - наконец, задумчиво произнес Доктор, - Дима переживет. У него попросту нет выбора. И да, я был почти уверен, что он не виноват. Но зная его, предположил, что ты вообще мог не встретиться с хозяином того дробовика. Димка очевидно знал об опасности. И то, что он ничего не предпринял, тоже о многом говорит.       - О чем же? - насторожился Журналист, - Вряд ли он хотел меня убить.       - Нет, - отмахнулся Доктор, - Конечно, не хотел. Но в том-то и беда: он даже не задумался о такой вероятности. Просто-напросто забыл, что ты ему не ровня. И ради сиюминутного развлечения подверг тебя реальной опасности.       - Он тебе рассказал? - удивился Журналист.       - Нет, - хмыкнул Доктор, - Но судя по всему, я угадал, да? Очень в его стиле… Что ты головой качаешь? Не веришь? Зря. К примеру, ты в курсе, что вдобавок к общему истощению, полной осколков ране и обширной кровопотере, ты был еще и отравлен? Не смертельно, но для ослабленного организма - весьма ощутимо.       - В каком смысле? - удивился Журналист.       - В том самом, Саш, - устало вздохнул Доктор, - Думать надо, что глотаешь, и чем это может грозить.       Он не ответил. Но отметил как факт - на будущее.       - Кстати, как себя чувствуешь? - спросил Доктор, переводя тему.       - Нормально, - Журналист пожал плечами, - Даже слишком. Долго я валялся? - он прислушался к себе, но не обнаружил ни намека на прежний раздрай. Исчезло желание куда-то бежать, кого-то рвать, с кем-то… - Какой сейчас месяц?       - Февраль, - ответил Доктор, - Провалялся ты меньше суток. Но для тебя гон закончился - хоть какая-то польза от ваших дурных забав… А в физическом плане? Ничего не беспокоит? Сустав, конечно, полностью восстановился, но перед тем, как уйдешь, я хотел бы проверить подвижность. Так что подожди минутку, закончу - вместе выйдем.       - Ничего. Хотя… ноет, - он с некоторым удивлением приложил руку к груди, - Здесь. У меня что, проблемы с сердцем?       - Можно и так сказать, - Доктор поставил точку, закрыл тетрадь, печально улыбнулся, - Но, к сожалению, медицина тут бессильна.       Журналист не понял, даже думал переспросить, но решил, что если Док спокоен, то либо это не стоящий внимания симптом, который сам пройдет со временем, либо действительно неизлечимо, и остается только смириться.       Клешня была в норме. Все было в норме. Журналист больше не боялся озвереть и броситься на первую попавшуюся тварь. Он вернулся в дом, нашел свой планшет и занялся прямыми обязанностями, которыми пренебрегал вот уже почти неделю: новостями и местной сетью.       За время отсутствия главного модератора в ней скопилось много мусора, так что чистка информационных авгиевых конюшен заняла почти двое суток. Очень кстати пришлась оставленная Рэдом сумка: не нужно было отвлекаться на поиски пропитания.       Сам Черный Сталкер так и не появился. Впрочем, Журналист не очень-то и ждал. По трезвому размышлению, оба они получили именно то, на что рассчитывали. Не больше, не меньше. Так к чему им искать общества друг друга?       И все же…       Почему-то он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей о Шухове: что нужно его найти, нужно… что? Порой Журналист ловил себя на том, что прислушивается: не загудит ли снаружи пространственная аномалия, не заскрипит ли снег под тяжелыми ботинками? Иногда даже казалось, что он улавливает знакомый запах, и вот-вот, сейчас, прямо в следующее мгновение на плечи опустятся уверенные руки…       В такие моменты Журналист надолго замирал, глядя в никуда и борясь с желанием обернуться. Он не понимал, что происходит. Откуда этот морок.       А жизнь текла своим чередом: сталкеры искали работу, набирали команды, воевали, погибали... И все это сплошным потоком текло сквозь него. Он вглядывался в сухие строчки, пребывая словно бы вне игры, и впервые задумывался о том, что сам давно выключен из жизни.       Еще ему зачем-то хотелось написать Рэду. Хоть что-то, хотя бы банальное: «Привет. Как дела?», или более личное - «Как ты, Диман?» Получить пусть даже дурацкий смайлик в ответ, посмотреть на имя в строке отправителя.       Но еще больше ему хотелось увидеть Шухова. Посидеть рядом, поговорить. Может, снова выпить. Или помолчать. Или даже...       Вообще-то, он имел право и возможность напрямую связаться с Черным Сталкером. Но на данный момент объективных причин для этого не имелось. Только странная, необъяснимая блажь.       В итоге, Журналист пришел к выводу, что, наверное, просто привык к его компании. Не так уж много на свете тех, кто хотел бы, а главное - мог - общаться с ним на равных. И даже немного свысока. Но это же не повод?       Не стоило беспокоить Черного Сталкера без нужды: у них обоих есть свои задачи.       Хотя, возможно, спустя полгода - во время летнего гона - тот не откажется провести пару-тройку дней в его обществе?       В конце концов, Семецкий мертв - как ни печально это признавать - глобально и окончательно. Вряд ли Рэд решится обречь его на новый виток бесконечного умирания: слишком трепетно он к нему относился. Доктор же явно не способен оценить его вкусы по части развлечений. Так что, из возможных собеседников и собутыльников остается только он, Журналист.       При этом он чувствовал, что мысль какая-то неправильная, даже подлая, но в чем именно - понять не сумел, как ни старался. Зато она успокаивала - достаточно, чтобы он мог снова, почти не отвлекаясь, заниматься своими делами. Ведь осталось подождать всего какие-то полгода…       А на исходе февраля, в самое обычное серое промозглое утро, на его личный КПК пришло сообщение: «Погиб сталкер Семецкий. Свалка, слепые псы».       В груди что-то оборвалось и заныло с новой силой.       Журналист усмехнулся, глядя на равнодушно мерцающие с экрана слова.       Кажется, до него наконец-то дошло, что это за болезнь. Только это уже не имело значения.       Он все-таки опоздал…