Февраль

      Первое, что увидал Журналист в своей комнате - а она с ноября была его комната! - это четыре комплекта стволов, направленных в его сторону.       Он тряхнул головой, будто только что проснулся.       Два «макара». Ижевская промысловая «вертикалка» - двенадцатого и шестнадцатого калибров. И - корявый, словно опирающийся костылем-мушкой в потолок «калаш».       Журналист мог бы ожидать в своем зимовье восстания мышей, пауков, тараканов, даже призраков - но призраки не берут в руки оружие! А сейчас на него были нацелены самые настоящие стволы, которые держали в руках самые настоящие люди. Людей - живых людей - он не ждал в гости даже под самым экзотическим соусом.       Если бы они вместе со своим оружием торчали из печки, хорошо пропекаясь, да постреливали спичками и патронами, он бы еще мог понять, что это - подарочек от Черного Сталкера - как раз в его духе.       Но стволы! Пистолетные, охотничьи - сущие гаубицы на таком-то расстоянии! - и самое страшное: «калаш» - были серьезным аргументом.       Еда не окажется в печке. Не на этой дистанции. Пару метров форы бы...       - Мужик, чё забыл? - спросил кто-то из «стволов».       - Живу я здесь, - Журналист пожал плечами. Обернулся.       Но Шухова поблизости не оказалось, словно тот свалил по своей фирменной привычке через пространственный «Пузырь».       Он окинул комнату быстрым взглядом.       Четыре человека. Мародеры. Два - почти пацана, «пэтэушника». Один - белобрысый и щекастый, с мерзким пушком под носом. Второй - тощий, похожий на загнутую креветку, только радикально черной масти.       Человек с «вертикалкой» - пожилой, матерый, сухой, как конская колбаса. Главный - к гадалке не ходи. А рядом с ним - «бычок» на подхвате, тот самый, с «калашом» - тупая таранная сила.       Все это Журналист сообразил за пару секунд. И во всем этом раскладе он жалел лишь о том, что Рэда вдруг нет рядом.       - Живешь, значит? Ну, принимай тогда гостей, хозяин! - ухмыльнулся мужик с двустволкой. - Холодно и голодно снаружи. Так что мы тут уже постоловались.       Журналист был растерян. Обычно, стоило такому случиться, появлялся Шухов, и наводил свои «шерифские» порядки. Но теперь его нет...       Да и когда он рассчитывал на Черного Сталкера? Сам же всегда справлялся. Почему за последние… сутки-двое-вряд-ли-больше... Рэд стал вдруг для него некой данностью? Рядом он - и проблемы решаются будто сами собой. А нет его - и хоть вешайся.       - Да ладно... - сказал Журналист, все еще не понимая, как на это реагировать.       И тут он посмотрел на свой рабочий стол.       Там, около полупустой пузатой бутыли коньяка, сверкали изнаночной белизной апельсиновые корки...       Апельсин погиб. Апельсин, который принес ему Шухов, погиб. Символ надежды, прежней жизни, того, что еще не все потеряно, апельсин был беспардонно сожран под коньячок многолетней и явно не российской выдержки. Апельсин...       Клешня взметнулась, не спрашивая разрешения у сознания...       И куда только подевалась его хваленая разумность?       Апельсин... Лучше бы они дом взорвали. Было бы проще.       ...Точно бритва, она отмахнула сразу две руки, сжимающие потертый, белесый, словно рыбий скелет, ствол. Автомат стрелял: мертвый палец заклинило на спуске.       Пули, будто швейная машинка, прострочили от паха до макушки авторитетного мужичка с «вертикалкой». Кровь плескала фонтанами, как в Лас-Вегасе перед отелем «Белладжо» - один за другим, частой цепочкой - и все на стену с посеревшей побелкой.       На какое-то мгновение Журналист подумал, что этим все и обойдется, но...       В лапу ударили сразу два заряда крупной дроби. Плечо дернуло чудовищной силой, какую ему еще не приходилось на себе испытывать. Даже во время единичной и довольно давней стычки с псевдогигантом.       Признаться, он едва удержался на ногах. Крайний сустав размочалило, словно его сутки медведь жевал.       - Стоять, сука бледная! - визгливо крикнул чернявый гопник с характерным гнусом в голосе. Его белобрысо-щекастый приятель водил пистолетом из стороны в сторону, словно он был не здесь, а в фильме «Чужие», и ждал нападения чего угодно откуда угодно.       - Стою, мудила, - медленно и весомо, уже с трудом подбирая слова, произнес Журналист. - Видишь, что случилось? Вы сожрали мой апельсин, выпили коньяк. Коньяк я готов простить. Но апельсин... Ты его ел?       Он, пусть и раненый, диктовал тут условия. И знал, что хоть и попал под глупую раздачу, а все же он - Журналист, легендарный излом, поедающий такую вот шушеру на завтрак, коли будет на то его прихоть.       - Ну ел, - помявшись, признал мародер. Его собрат по несчастью молчал и испуганно искал «чужих» по углам. - Ну и чо? Он тоже хавал апельсин твой ебучий!       - Тогда я съем вас, - пообещал Журналист. Он еще не знал, как конкретно это сделает, но свято верил: съест. Сегодня, пока еще свежа внутри них коньячно-апельсиновая начинка.       Он забыл о том, что человек. Желание убить и сожрать стало максимой, законом жизни, фактором выживания. Разум? К черту разум! Размочаленная клешня, брызжущая кровью? Незначительная помеха, не более того!       Журналист глухо рыкнул и кинулся в атаку, хотя дуло пистолета было направлено прямо ему в переносицу.       В этот самый момент, как раз перед выстрелом - а мародер готов был стрелять - между ними мелькнула черная тень.       Журналист уже в прыжке ударился о нечто, похожее на стену, но упругое, словно драчливая, злая резина. Эта стена отбросила его назад, да с такой силой, что он потерял равновесие, свалившись на пол.       Оглушительно грянул выстрел, другой, третий. Что-то дважды свистнуло в воздухе.       И к ногам Журналиста с влажным стуком подкатились две удивленные и безнадежно мертвые головы.       Следом на корточки перед ним присел Шухов. Смущенный, озадаченный. Он сжимал в руке свой фирменный нож. Тонкий алый ручеек медленно и красиво струился на пол с широкого черного лезвия.       А у самого на груди - по центру и под правой ключицей - зияли две кровоточащих пробоины. Журналист много раз видал такие: пистолет, девять миллиметров, почти в упор. Впрочем, затягивались они прямо на глазах.       - Прости, глупо получилось. И бла-бла-бла, что там дальше по сценарию… - кажется, Рэд хотел извиниться, но на полноценные извинения его не хватало. При всей покаянной скорбности, которую он пытался на себя напустить, на лице его так и расползалась настырно хулиганская улыбка. - Жрать-то их будешь? Или лучше кабан?       Журналист медленно возвращался в себя. Звериная ярость не желала сдаваться без боя, и ему приходилось фактически отвоевывать у самого себя право на разумность.       - Так это… это ты устроил? - спросил он, наконец.       - Не, они сами пришли, - Шухов, не переставая улыбаться, вытер нож о штанину ближайшего мародера, - Я просто подумал, будет весело… Ну и немного тебя отвлек. Чтоб ты их раньше срока не почуял…       - А ты меня ни с кем не путаешь? - до Журналиста начал доходить весь идиотизм ситуации. И чем она могла обернуться лично для него, не реши этот придурок все-таки вмешаться.       - Да чего ты бесишься? - возмутился Рэд, - Ничего ж страшного не случилось.       - Ты вообще осознаешь, что я - не Семецкий? - прошипел он, - И после пули промеж глаз нихрена не воскресну?       Шухов резко перестал улыбаться, словно только что осознал этот очевидный факт. Покосился на развороченную клешню, будто впервые ее увидел - удивленно-виновато. Под его взглядом страшенная рана запульсировала запоздалой, хоть и приглушенной пока адреналином болью.       Он отвел глаза, протянул руку.       - Да пошел ты! - отмахнулся Журналист.       Встал сам. Добрался до койки, придерживая лапу. Помимо самой раны, ныл еще и выбитый из плеча сустав.       Рэд так и остался стоять между отрезанных голов.       - Прости, - на этот раз серьезно, даже печально, сказал он, - Я действительно забыл, что тебя можно ранить. Или убить… Ты так радовался собственным эмоциям, хотел запомнить их. Я подумал - будет здорово добавить немного экшена. Боялся, что заскучаешь. И совсем забыл, что ты…       - И что, Юрке такое нравится? - мрачно перебил Журналист. Он нарочно использовал настоящее время.       - Ворчит, конечно, - пожал плечами Шухов, не заметив подвоха. В голосе его звучала плохо скрытая нежность, - Но мы же оба знаем… - он вдруг осекся, и Журналист ощутил себя хоть немного отмщенным, - …знали. Не важно.       - Дай-ка тесак, - потребовал он.       Рэд на мгновение засомневался, но все-таки протянул ему свой нож.       Журналист склонился к ближайшему безголовому телу, вспорол рукав, срезал с бицепса кусок кожи с корявенькой синюшной наколкой. Отбросил в сторону.       - Что ты делаешь? - спросил Шухов.       - Выполняю обещание, - мрачно ответил он, отделяя лезвием тонкий пласт чистого мяса и отправляя в рот, - Не люблю человечину, - сообщил, поморщившись, - Но эти уроды сожрали мой апельсин.       Рэд покачал головой, шагнул к столу, порылся в сумке.       - Держи свое сокровище, - и протянул ему еще один оранжевый шар, - Только падаль не жри. Мало ли, чем они болели.       - Какая забота! - съехидничал Журналист, но апельсин взял, - Может, у тебя и коньяк запасной найдется?       Шухов кивнул, плюхнулся рядом на койку.       - Нож отдашь? - спросил вдруг.       - Да забирай, - Журналист протянул клинок рукояткой вперед. Жрать мерзкое на вкус, к тому же вонючее - никто ж не озаботился кастрацией мародеров во младенчестве - мясо не очень-то хотелось.       - Странный ты, - сказал Рэд, забирая оружие, - Юрка бы мне его в бочину воткнул. Ну, или врезал, как минимум.       - Я не Семецкий, - устало повторил Журналист.       На самом деле, он уже почти не злился. В конце концов, Шухов подставил его не со зла. А в итоге еще и спас, получается.       Нет, шутка, конечно, дурацкая. Но долгое время живя в «режиме бога» и тесно общаясь с таким же бессмертным существом, легко забыть, что окружающие гораздо слабее и уязвимее. Даже если это довольно выносливые мутанты.       Клешня была не то чтобы очень чувствительной, но все же ощутимо побаливала. Повезло. Будь это правая рука, он бы сейчас орал благим матом.       - До сих пор течет, - заметил Рэд, кивнув на размочаленный сустав, - Может, к Доку?       - Не надо, - Журналист качнул головой. Оглядел лапу, досадливо поморщился, - Забинтуй просто. Хуже не будет. И вряд ли у тебя есть аптечка, так что плесни-ка мне народного обезболивающего, - он вдруг хохотнул, вспомнив недавний разговор, - Поухаживай уж за помятым рыцарем.       И Шухов, видимо, все еще чувствуя себя виноватым, взялся за дело.       Переворошил сумку, но коньяка там не оказалось. Так что он обыскал трупы. Вторая бутыль нашлась за пазухой «главного» - того самого, что предсмертным выстрелом подпортил клешню. Рэд щедро набулькал в кружку - аж даже «с горкой», протянул Журналисту.       Но на этом не успокоился. Пошарив по рюкзакам и карманам, между делом выложил на стол пару артефактов - ничего особенного: «Медуза» да «Колючка», и нашел-таки запас медикаментов. Вколол что-то ему в плечо.       - Посиди немного.       Затем, взяв пару ближайших мародеров за ноги, поволок их на улицу. По дороге допинал до выхода и отрезанные головы. Спустя минуту вернулся за оставшимися телами.       Мертвецы оставляли за собой широкие кровавые полосы. Журналиста даже слегка замутило от заполнившего комнату характерного железистого запаха.       Шухов снова вошел в дом, осмотрелся, принюхался.       - Полы мыть не буду, имей в виду, - заявил он.       Журналист пожал плечами, прихлебывая коньяк. Ему слегка захорошело - может, от бухла, а может от того, что клешня онемела до самой лопатки, так что ощущалась теперь чем-то инородным. Зато хотя бы не болела.       Рэд подошел, общупал вывихнутый сустав, взялся за менее шипастый первый локоть, осторожно повращал, вправляя на место. Потом осмотрел рану, что-то вытащил оттуда прямо пальцами - видимо, кусочки расколотого хитина - и забинтовал.       После заново растопил печь, плеснул и себе полную кружку и уселся рядом.       - Вроде все.       - Благородная дама сегодня в ударе, - ухмыльнулся Журналист.       - Я правда не хотел, чтобы все так обернулось, - снова покаялся Шухов.       - К утру заживет. Так что считай, проехали.       Но вернуться к прежней легкости не вышло: недавнее происшествие словно провело между ними черту, воздвигло стену непонятного отчуждения.       Они опять пили. На этот раз молча, пребывая каждый в своих мыслях.       И лишь когда за окном стемнело, стена эта начала истончаться, но не растворилась полностью. Никто не торопился разжигать керосинку: оба отлично видели в темноте. Свет был, скорее, данью традиции. Попыткой привнести хоть какую-то толику уюта - притвориться обычными, поверить в наличие привычных для людей ограничений - в их повседневную жизнь.       Но сейчас уюта не хотелось. Именно темнота сглаживала острые углы: кровавые разводы со стен и пола никуда не делись, но уже не так настойчиво притягивали взгляд. Гильзы по-прежнему усыпали пол, но в латунных боках не танцевали вызывающе огненные блики. Да и повязку на мутировавшей до неузнаваемости руке при должном желании можно было упустить из виду.       - Иди ко мне, - попросил Журналист, не выдержав первым.       Шухов послушался: закрыл глаза, придвинулся вплотную, ткнулся макушкой в здоровое плечо, словно соскучившийся по ласке кот. Прикусил мочку, потерся навечно гладкой щекой о светлую щетину. И вдруг принялся целовать - шею, грудь, живот - часто, судорожно, остро цепляя зубами натянутые мышцы, попутно избавляя и себя и его от одежды. Опрокинул на кровать, ложась сверху - кожа к коже - горячий, дрожащий, весь какой-то на взводе.       Журналист задохнулся от возбуждения. Оно, как и прежде, появилось мгновенно - яркое, нетерпеливое. Он приподнялся, не обращая внимания на ноющее плечо, вжался в чужое тело, уже привычно раздвигая ноги. Но Рэд вдруг надавил ему на колени, переступил через бедра…       Сердце Журналиста зашлось в тревожном предвкушении. Он не ожидал, что ему позволят вести. А Шухов так же молча взялся за его член, походя размазал большим пальцем выступившую смазку и уверенно направил в себя.       Журналист вцепился нормальной рукой ему в бедро, вскинулся навстречу, рывком входя на всю длину и чувствуя, как что-то внутри рвется под его напором.       Лапа проскребла по полу, противно щелкая в раздробленном суставе.       Журналиста будто молнией прошило резкой болью - до самого затылка. Боль слегка отрезвила. Он вспомнил, что должен быть осторожнее.       Но Рэд не упрекнул ни словом, ни взглядом. Глаза его по-прежнему были закрыты, на губах блуждала мечтательная улыбка. Его словно бы не трогала собственная боль. Возможно, он просто привык к ней - и обычно гораздо худшей.       Он приподнялся - так что Журналист на мгновение испугался, что выскользнет из вожделенного тела - но тут же опустился обратно, вновь насаживаясь до предела. Двигался он плавно, неторопливо, точно хотел запомнить каждое мгновение происходящего.       Журналист закусил губу, и все ж не сдержался - застонал.       А Шухов вдруг дернулся - как если бы его ударили. Улыбка угасла. Но глаз он так и не открыл, словно не хотел видеть - помнить - с кем именно сейчас в постели.       Он чуть мотнул головой, отбрасывая лишние мысли. И продолжил - медитативно, сосредоточенно, прислушиваясь к самому себе. А вскоре снова улыбнулся. Прогнулся в спине, притираясь ближе - Журналист в ответ на это едва не заскулил - провел ладонями от шеи, вдоль ключиц и ниже - по груди, по бокам, до той самой точки, где соединялись их тела.       Касания его были удивительно осторожными. Рэд обводил натянутые мышцы, повторяя все изгибы и впадинки, будто хотел запомнить - или воскресить в памяти? - ощущение чужого тела под пальцами. Так слепец мог бы ласкать величайшую драгоценность, тонкую резную статуэтку, впитывая ее совершенство не взглядом, но осязанием.       И Журналист вдруг понял, что он избегает касаться лица и рук - особенно левой.       Кажется, сегодня в постели их было трое. И именно ему лучше молчать.       Что-то под ребрами заныло, отозвалось тоскливой болью.       Но нет, он не собирался мешать, заявлять о себе и требовать невозможного. В его распоряжение предоставили великолепное отзывчивое тело, а претендовать на душу никто права не давал.       И все же, не смотря на внезапную, необъяснимую горечь, это было невероятно. Перевозбужденный организм по-прежнему остро реагировал на малейшее касание, а каждое движение вызывало яркую вспышку удовольствия: до головокружения, до цветных мушек перед глазами.       Журналист поймал увитое шрамами запястье, дернул Шухова на себя. Вцепился ему в загривок, впечатав щекой в собственную грудь.       Вопреки ожиданиям, тот не стал противиться и не навалился колодой, просто прижался вплотную, держась на весу и по-прежнему не претендуя на ведущую роль.       От этой внезапной покорности у Журналиста натурально срывало крышу: хотелось вцепиться в него зубами, ногтями и шипами и отодрать так, чтобы даже хваленная регенерация не сразу справилась.       Хотя вряд ли Семецкий позволял себе подобное. А разбивать нарочитой и, по большому счету, никому не нужной грубостью это хрупкое, пусть и не ему предназначенное доверие не хотелось.       Журналист не знал, что и как было у них с Юркой, лишь надеялся, что сумеет не разрушить эту отчаянную грезу. Он с трудом балансировал на тонкой грани между безумной похотью и осознанным желанием сделать все от него зависящее, чтобы Шухов смог забыться и поверить, что сегодня не один, что рядом с ним - пусть на краткий миг - именно тот, кто ему нужен.       Желание в первую очередь не получить, а доставить удовольствие было необъяснимо, не вписывалось в привычную логику. Но, возможно, именно это еще отделяло его от обычного мутанта. Только вот Журналист боялся, что на подобный подвиг не хватит даже всей его выдержки: гон никто не отменял, тело требовало своего. И сохранять прежний пыточный ритм было выше его сил.       Он обнял Шухова одной рукой. Толкнулся раз, другой - жадно, зло, дурея от желания...       Пульс зашкаливал, перед глазами все плыло, в ушах звенело.       Будь что будет!       Журналист бешено вколачивался в обжигающее нутро, стремясь оказаться хоть чуточку глубже - и ближе - к тому, кого так хотел, уже не только и не столько телом. Сжимал зубы до скрипа, чувствуя, как хрустит эмаль и сдерживая кипящее в груди рычание.       Нельзя. Если он издаст хоть звук, хоть как-то обозначит свое присутствие...       От предельной концентрации все вокруг приобрело кристальную четкость, стало звонко-искристым. Журналист и не подозревал, что умеет так воспринимать окружающую реальность.       А потом мир вдруг вспыхнул и распался, разлетелся на миллионы осколков. Он сбился с ритма, захрипел, пытаясь вытолкнуть застрявший в горле крик.       Шухов сжал коленями его бока, не отпуская, принимая каждый толчок тугого семени.       Но Журналист не мог позволить себе ждать, пока это закончится - столкнул его, опрокидывая на спину. Рывком спустился ниже, беззвучно застонав от прошившей лапу боли, обхватил губами вздрагивающий от напряжения член - не задумываясь, не успев растеряться и вспомнить, что никогда не делал ничего подобного - настолько сильным было желание не дать Рэду опомниться.       Тот инстинктивно подался навстречу. Движения его были резкими, рваными, хотя он и старался не толкаться слишком глубоко.       Журналист сглатывал солоноватую смазку, ощущая, как чужая плоть растягивает губы, давит на язык, упирается в нёбо.       А потом Шухов вскрикнул, простонал беспомощно:       - Не надо, Юр…       И попытался отстраниться.       Но Журналист не пустил - взялся рукой у самого основания, обхватил губами под головкой. В горло ударил первый всплеск горячей терпкой жидкости. Он глотал, боясь упустить хоть каплю и ощущая, как сквозь сознание свободно текут чужие эмоции - удивительно живые для мертвеца: боль, ненависть к себе, чувство вины и немыслимая нежность…       А когда все закончилось, вылизал Рэда насухо и отстранился.       Тот молча поднялся, скользнул по нему невидящим, сумасшедшим взглядом и, пошатываясь, вышел из дома.       Журналист уже не боялся, знал: вернется. Хотя бы за одеждой. Впрочем, держать не собирался. Он чувствовал себя опустошенным, навалилась вдруг черная тоска - словно Шухов умел ею заражать…       Но спустя несколько минут тот бесшумно просочился в койку, благодарно поцеловал его в плечо и затих. И все снова стало хорошо и правильно: тоска втянула свои жадные щупальца, отступила, расползлась темнотой по углам. И Журналист спокойно уснул, откуда-то зная, что снежные кошмары ему больше не страшны: наверно, он все-таки сумел догнать свою тень.