ГивитеВельт: знакомство

Возле кабинета Уотана уже поджидал Бергтор. На вид, он был еще более уставшим, чем утром: темные круги под глазами стали ярче, в уголках губ залегли морщинки, крупные пальцы мелко подрагивали, держа увесистый кожаный мешочек. — Я пришел оформить вольную. — Вольную? — удивился Уотан. — Я думал ты хочешь купить его, а не освободить. Уотан прошел мимо растерявшегося мужчины, и открыл дверь в кабинет. — Заходи. Сам он прошелся к столу, сел в кресло и принялся искать шаблоны для купчей. Поразмыслив еще немного, он достал еще и шаблон вольной. — Бергтор, ты знаешь, я доверяю тебе и согласен был отдать парнишку в качестве раба, но сам посуди: как я могу дать ему вольную? А если он сбежит и попытается отомстить за брата? Высокий, похожий на викинга мужчина замялся, это выглядело так нелепо в его исполнении, что Уотан не выдержал и улыбнулся. Восприняв эту улыбку как хороший знак, Бергтор все-таки решился. — Я прошу дать ему вольную, чтобы мы могли вступить в брак. — А не слишком ли ты торопишься? — острый кончик пера замер над шершавой поверхностью особой, заговоренной бумаги. — Ты же его первый раз в жизни видишь. — Не первый, я уже видел его однажды. То, как тихо и неуверенно он сказал это, не понравилось Уотану. — Где именно ты его видел, в таком случае? — Он спасся от зачистки в селе, где был найден ваш унгре манн. Сказал и замер. Накажет или нет? На удивление вспышки гнева не последовало, Уотан рассмеялся и смял почти заполненную купчую. — Ох Бергтор! И не побоялся же признаться, мог ведь и соврать, — Уотан хитро прищурился, весело взглянув на определенно влюбленного альфу. Тот растерянно развел руками. — Как можно Ваше сиятельство…? — Действительно! Как можно?! Что ж, только потому, что я тебя безгранично ценю, я выдам ему вольную. Он снова улыбнулся и принялся быстро заполнять документ. Угловатый и широкий почерк немного забирал вверх, пробелов под слова не хватало и из-за этого документ терял свою аккуратность. Уотан поморщился, с чем с чем, а с собственным почерком он ничего поделать не мог и каждый раз заполнение документов превращалось для него в сплошное расстройство. — Как там его имя? — Хейнвеб.* — Что, неужели и вправду весь белый? — Уотан отвлекся от документа и вопросительно глянул на Бергтора. — Я как-то не обратил внимание на плахе. Бертгор мягко улыбнулся и мечтательно прикрыл глаза. — Белый. Везде. А глаза красные! Прямо как зимний заяц. — Хм… И как только такой яркий омега незамеченным остался?.. Это в моем-то замке. — Он волосы в косынку прятал, чтобы не видно было и в глаза не смотрел. А так-то он незаметный — маленький, — любовно протянул Бергтор и чуть виновато улыбнулся. — Что же он такой маленький отравить моего унгре манн пытался? Уотан отложил перо и внимательно посмотрел на альфу. Проследив за движением рук дуке неде, тот потупился и как-то грустно продолжил. — Я уверен, он даже не знал зачем брат траву просил. Когда его схватили он ничего не понимал, а как только я про брата сказал, так почти сразу сознание потерял. Потом только плакал, пока его на плахе привязывали. Тихо так плакал, не возмущался, кричать, и то, только когда я за пальцы принялся, начал. Так что я уверен он не виноват, а мстить он не будет, у него сейчас мир с ног на голову перевернулся, его брат предал: подставил ради своей шкуры, какая тут месть… — Бергтор расстроено провел рукой по своим светлым волосам и зло цыкнул. — Да уж, семья называется. Уотан вновь взял в руки перо и, обмакнув золотой наконечник в чернила, продолжил заполнять пропуски. — Так нареченное имя прочерк, что там дальше… — бормотал он себе под нос. — Так что с ним сейчас, оправился хоть немного? — Сейчас должен спать. Я заплатил целителю: он почистил рану, нанес какую-то мазь, та превратилась в тонкую пленку и прикрыла повреждения. Перед уходом, он приказал как можно меньше тревожить руку, а когда проснется поить его теплым, солоноватым питьем. Завтра он вернется, осмотрит руку и нанесет новую мазь. — Он спит? Но как он смог заснуть, ведь его должна мучить адская боль? — Уотан настолько удивился, что даже скосил очередную линию, и документ стал еще боле неопрятным. Он недовольно посмотрел на жирный развод и достал новый шаблон. Такое не один Законник не примет. — Целитель напоил его молоком с ядом диких пчел, так что он уснул почти сразу, — объяснил Бергтор, в голосе его явно слышалось волнение и неуверенность. — Ааа, — протянул Уотан. — Яд диких пчел, сильное обезболивающее. Думаю, ты знаешь, что, вместе с этим, он мощный галлюциноген? — Не знал раньше, но старик все объяснил и сказал не злоупотреблять, если хочу чтобы малыш остался в здравом рассудке. — Правильно, правильно, — пробормотал Уотан, отмечая с какой нежностью альфа произнес — «малыш». Еще несколько минут, тишину кабинета нарушал только скрип пера. Затем на готовую и подписанную вольную посыпался песок, высушивая лишние чернила. Уотан тихонько прошептал что-то, щелкнул пальцами и на указательном возник небольшой яркий огонек. Он прогрел брусочек воска и завершил оформление документа, приложив к остывающей красной лужице гербовую печать с пикирующим, на фоне гор, ястребом. — Ну вот и все, — он скрутил длинный лист в трубочку и передал Бергтору, — держи. Сейчас оформлю брак, а с тебя священник и никуда этот омега не денется. Кстати, ты ведь помнишь, что вольная немного дороже? Бергтор принял свиток, развернул и нашел пункт о цене в 5 золотых. Колоссальная сумма для раба, но вполне реальная для потомственного воина. Он развязал небольшой мешочек и, пересчитав звенящие монеты, положил его на стол. — Здесь вся сумма, но золотыми только три все остальное большие серебряники. Я не успел поменять. — Бертгор, я не сомневаюсь, что ты меня не обманешь. Закинь все в хранилище, как обойти охрану ты знаешь, — заверил его Уотан, не отрываясь от письма: портить еще и этот шаблон не хотелось, тем более, что писанины здесь меньше, ни к лицу дуке неде такие оплошности допускать. — Я все оформлю и отправлюсь в лабораторию, так что пошли солдат в темницу, пусть приведут одного из омег, заодно готовый документ тебе передадут. Бергтор коротко кивнул и развернувшись отправился выполнять указания.

***

Хейнвеб стоял посреди их кухни, дома, в селе, неподалеку от озера пустошей. Ему было восемь лет, и он внимательно смотрел как его гилив готовит пирог со сладкими ягодами сварты. В воздухе летал просто умопомрачительный запах: такой яркий, что казалось его можно увидеть и даже потрогать. Хенни сидел за столом, такой уже взрослый и красивый, он спорил с отцом о чем-то страшно для него важном, и мешал услышать сколько именно сухого, перетертого тростника кидать в тесто. Хейнвеб подошел поближе к своему гиливу и принялся внимательнее слушать, что ему никак не удавалось. Слова вылетали изо рта красивого омеги и взволнованными птицами вспархивали в открытое окно. Он буквально видел этих разноцветных, мелких птичек, они били крыльями по воздуху и растворялись в свете, льющемся с улицы. Хейнвеб раздраженно топнул маленькой ножкой и полез на стол, за непослушными словами. Схватил за кончик оперения одно, второе, посмотрел на них внимательно и в ужасе отшатнулся. Черные разлагающиеся трупики упали на пол и расплескались зловонной лужицей, та завертелась и превратилась в силуэт мельницы с водным колесом. Их мельницы. Он попытался стереть почему-то пугающий его силуэт, но только запачкал сандалик. Гилив всплеснул руками и принялся вытирать грязь. Он не заметил, как та медленно перебралась ему на рукав, и поползла выше, затем прыгнула на отца и потянулась к Хенни. Хейнвеб вскрикнул, и у него изо рта вылетела большая испуганная птица. Она взмыла к потолку и, раскрыв крылья, накрыла всех, кто был в кухне. Открыв глаза Хейнвеб понял, что стоит над рекой, возле колеса и с него капает вода, а рядом стоит Хенни и кричит что-то, но слова вновь улетают хлопая оперением. Затем они одна за другой умирают на лету и падают в холодную темную воду. Он видит, как они превращаются в родителей, и как их затягивает под водяное колесо, окрашивая воду в багряный. Хейнвеб, такой маленький и мокрый, совсем не понимает, что произошло, почему рядом нет родителей, а брат кричит на него. Он спрашивает Хенни о том, что случилось, но тот внезапно становиться выше, черты лица заостряются, за спиной расправляются крылья из чистой тьмы и окутывают его. Брат с неожиданной силой хватает его за запястье правой руки, и ее простреливает болью. Он замахивается свободной рукой, которая на глазах превращается в когтистую лапу, и вспарывает кожу малыша. Хейнвеб кричит и в ужасе смотрит на свою, почему-то большую и совсем лишенную кожи руку, в воздухе разливаются красные ленты запаха крови и ужаса, они хватают его и начинают трясти. Хенни замахивается еще раз. И щеку прорезает болью. — Проснись же! Хейнвеб с трудом понимает, что трясут его не красные ленты, а вполне человеческие руки и одна из них только что залепила ему приличную пощечину, отчего правая сторона лица неприятно занемела. Он открыл глаза и увидел того самого блондина, который проводил казнь. Воспоминания о ней окончательно разбудили его, забирав с собой остатки дурманной пелены. Он, наконец, чувствует, как начинает болеть пострадавшая рука, как жжет голые мышцы, как от них стреляет аж в шею и по всей правой половине груди. Болезненный стон вырывается из его горла, но Хейнвеб не может не порадоваться тому, что снова слышит звуки, а не наблюдает как вместо них из рта вырываются птицы. Здоровяк, разбудивший его, аккуратно укладывает его обратно на кровать и осторожно поправляет больную руку. — Болит да? — участливо спрашивает он. Хейнвеб попытался согласиться, но из пересохшего горла доноситься только хрип. Русоволосый альфа торопливо поднялся и куда-то ушел. Вернулся он уже с большой, глиняной кружкой и принялся поить Хейнвеба, приговаривая, чтобы тот не торопился и обязательно выпил все до донышка. Когда сосуд опустел, Хейнвеб лег обратно и, повернув голову, принялся рассматривать источник своей боли. Искалеченная рука пугала его: в обнаженных мышцах словно припорошенных чем-то виднелось каждое волоконце, он даже видел пульсацию сосудов, идущих в своих белесых оболочках. «Хорошо палач поработал, ничего не скажешь.» — подлумал Хейнвеб. Превозмогая, сразу усилившуюся, боль согнул пальцы ладони, чтобы получше рассмотреть, что же с ней случилось. Он четко помнил, что начинали именно с нее. Разглядеть все полностью не вышло, так как руку тут же заставили разжать и уложили обратно на простынь. Но он четко успел увидеть, как в полумраке комнаты блеснули белые кости кончиков пальцев. — Целитель сказал, что руку лучше не напрягать иначе боль усилиться и заживать будет дольше. Он сам скажет, когда можно будет начать ее разрабатывать. Тем более, не на что там смотреть. — Не на что? Уверен? А, по-моему, отличный образчик мастерства шкуродера. Одни мышцы оставил, ни ошметочка кожи вокруг. Боль придавала Хейнвебу смелости, казалось, с таким не живут, а значит и бояться более ничего не стоит. Трудно убедить сознание, что снятая кожа не повод умирать. — Я просто выполнял свою работу, я не мог иначе. Прости. Слова извинения от палача настолько не уместны, что Хейнвеб на секунду потерял весь свой запал. Что это значит? Зачем он извиняется? Удивление подстегивало мыслительный процесс, и он вспоминил, что до сих пор не знает почему жив, а не висит окровавленным куском мяса на плахе, посреди двора. — Что произошло, почему меня не казнили? До конца. Вместо ответа, мужчина встал и прошел к столу, смочил полотенце в воде и вернулся обратно. Влажная ткань приятно охладила лоб и Хейнвеб осознал, что все это время у него оказывается был жар, но на общем фоне он этого попросту не заметил. — Унгре манн хозяина попросил за тебя, дуке неде назначил наказание в виде рабства. Срок как за нанесение тяжких телесных, а я — он замялся и не решаясь сказать — я тебя выкупил. Услышав последние слова, Хейнвеб едва удержался от досадливого стона. Злость на секунду овладела его сознанием и он зло поджал губы. Просто замечательно: он пытался спасти от рабства брата, а теперь сам в нем оказался. Думать о брате и о том, что он сделал не хотелось, все еще было слишком больно. — Значит я теперь твой раб? — бесцветно спросил он. — Нет! — альфа быстро взял здоровую ладонь Хейнвеба в свои лапищи и мягко поцеловал. — Нет, что ты, я бы так не смог. Ты получил вольную, но я оформил брак, так что ты все же связан. Правда, уже семейными узами. Так ведь гораздо лучше? — Брак? Удивление засветилось в глазах Хейнвеба, нет даже не удивление, а шок. Альфа заулыбался пуще прежнего и потянулся к его губам. — Я не знаю твоего имени. — Ой точно, прости, — он резко отстранился и, прочистив горло, торжественно продолжил. — Я потомственный воин Брэндр, имя данное при рождении, нареченный Бергтор. Теперь я твой альфа, подчиняйся. Хейнвеб фыркнул и даже растянул свои бледные губы в ироничной улыбке. Не думал он, что когда-то услышит традиционную брачную форму от человека дважды пытавшегося его убить. — Я Хейнвеб, за неимением выбора, — уточнил он — признаю твою власть Брэндр, имя данное при рождении, нареченный Бергтор и подчиняюсь тебе. Прости, но на живот не перевернусь иначе рискую умереть от боли. — Сильно болит? Бергтор участливо погладил Хейнвеба по щеке, стирая мелкую испарину. — Сильно, словно ее крапивой обернули или в огонь сунули. — Хочешь дам еще того молока, которое целитель принес. — Молоко?.. — Парень задумался, начиная понимать причину своего яркого кошмара. — Яд диких пчел? — Да, тебе было слишком больно. Целитель не мог к руке прикоснуться. Хейнвеб кивнул сам себе, теперь все стало ясно. Сильный галлюциноген перетряс его душу, словно прошлогоднюю пшеницу. — Не стоит мне его давать, я плохо на него реагирую. Потерплю. Лучше скажи мне, что с братом? Мужчина не ответил, он встал с кровати и принялся раздеваться. — Бертгор, ты что делаешь? — голос Хейнвеба сел от волнения. — Ты ведь не собираешься прямо сейчас подтверждать брак. Мужчина застыл в наполовину спущенных штанах и засмеялся. — Нет конечно, я что похож на садиста? — он широко улыбнулся и парень отметил, что Бергтор действительно не похож на садиста. — Просто, собираюсь спать рядом с тобой. Целитель не запрещал тебя обнимать. Он скинул все оставшееся и скользнул под тонкое одеяло, прижав горячее тело омеги поближе к себе. — Так, что с братом? — тихонько спросил Хейнвеб. Бертгор вздохнул, ему не хотелось говорить, что его брат попал в лабораторию хозяина. Каким бы хорошим землевладельцем не был дуке неде, но он оставался ученым и попасть к нему означало не выйти живым. — Тебе не стоит этого знать. Хейнвеб отвернулся и закрыл глаза, боль смешалась с теплом исходящим от альфы, и эта смесь странным образом успокоила его. В душе словно что-то переменилось, то место которое занимал брат освободилось, словно он исчез после предательства. Растворился. Оказалось, что ему действительно не особо то и важно, что с Хенни — не мертв и хватит. Эти мысли пугали, но стук сильного сердца рядом заполнял образовавшуюся пустоту и Хейнвеб сам не заметил, как заснул. Проснулся он уже глубокой ночью от собственного крика, во сне его снова терзал брат. Почувствовав мягкие, чуть влажные касания к щекам, он понял, что из кошмара его опять вырвал этот альфа. Он мягко целовал его волосы и гладил по животу, словно маленького ребенка. Приговаривал полушепотом, что все хорошо и он больше не даст своего зайца в обиду. Хейнвеб не выдержал и расплакался, впервые со смерти родителей он почувствовал заботу. Старший брат всегда отталкивал его, вспоминая о младшем только когда требовалась помощь. Он всхлипнул и уткнулся сопливым носом в широкую грудь, этот теплый грудной голос шепчущий о любви казался спасением.

***

-Приведите третьего, и заберите труп. Уотан раздражено ходил по кабинету из угла в угол, и пытался оттереть с пальцев въедливые чернила одной, весьма специфической, морской гадины. Он опять не смог довести печать до конца. Что же не так? Почему на нем печать сработала отлично, а все подопытные мрут как мухи. Он со вздохом сел на стул, и запустил пальцы в свои короткие волосы. У него остался всего один подопытный и если он тоже умрет, то про эксперимент придется забыть на очередные несколько месяцев. Из двери лаборатории вышли солдаты. Они тащили плотный шерстяной мешок, по всей поверхности которого, отчетливо расползались кровавые полосы. Ну почему они умирают?! И ведь на болевой шок не скинешь, тому мальцу, брату Хенни, всю руку до шеи ободрали, а он только сознание потерял. Тем более, что про это он уже думал, и специально усыплял подопытных перед началом. Нет, здесь не выдерживает сама душа, а не физическая оболочка. Впрочем, стоит ли сравнивать выносливость работающего с детства слуги и изнеженных гаремных омег. Мысль, пришедшая в голову, была столь простой и одновременно сложной, что Уотан аж подскочил с места и, взъерошив волосы, рассмеялся. Конечно, как он раньше не подумал! Душа у всех разная, а значит ее сила и выносливость тоже разнятся. Ведь бывали случаи, когда люди умирали посреди, казалось, полного здоровья, возможно это именно уставшая душа покидала тело. А он столько материала перевел на ошибки! Глупец! «Надо скорее подготовить место для Хенни, хитрец и интригант упорно шел к своей цели, даже не побоялся отравить Ми-шу, значит он вполне может пережить эксперимент!» Альфа ударил кулаком по раскрытой ладони, и стремительно развернувшись ушел в лабораторию. На первом этаже царил бардак: кровь, ошметки кожи, разлитые зелья и раскрошенный мел — все валялось на полу и смазывало идеальный контур заклинательного круга. Уотан прихватил холщевый мешок, и принялся все собирать. Кое-где пришлось потрудиться: смести белое крошево, вымыть алые пятна, вновь дорисовать контур круга, дойдя до коричневой лужицы он поморщился: «Вымыли называется, весь пол мне изгадил». К моменту, когда привели отчаянно сопротивляющегося Хенни, все уже было вычещено, а распорки и цепи готовились принять новую жертву. То, что Хенни не переставал брыкаться и мычать, что-то явно нелицеприятное, сквозь кляп, порадовало Уотана. Все предыдущие подопытные либо плакали и скулили, либо теряли сознание, этот же боролся за свою жизнь. То, что надо! -Закрепите как предыдущих. — Бросил он солдатам, а сам отправился на второй этаж за сонным зельем, подготовленный флакончик весь израсходовался на предыдущих двух. -А кляп вынимать? Он орет сильно. Зычно крикнул один из ребят. -Нет оставьте, сам сниму. Он вымыт? -Только после купален. Обижаете хозяин, мы ваши приказы всегда выполняем. -Видел я как вы выполняете. Предыдущий прямо посреди процесса обделался. Если и этот плохо вымыт вы мне его дерьмо сами вылизывать будете. -Простите, хозяин, больше не повторится. Ребята вытянулись по струнке и, коротко кивнув, принялись фиксировать омегу. Вернувшись, Уотан отпустил солдат и подошел вплотную к растянутому между потолком и полом омеге. Как только кляп покинул рот парня, на голову Уотана полился поток отборной ругани. Попытки влить в него снотворное провалились с треском. Несколько раз цапнув Уотана, омега торжествующе улыбнулся и прошипел. -Что? Разочарован, что я не веду себя как овечка на заклании? Да пошел ты! Сволочь! Я не буду твоим подопытным животным! Омега скривился и плюнул альфе в лицо, злость, обида и страх раздирали его. И если первое придавало сил, то два других чувства показывать не хотелось. Уотан аккуратно стер плевок тыльной стороной ладони и, мягко улыбнувшись, резко сжал щеки омеги, вдавливая их в зубы с такой силой, что противиться стало невозможно. Он бесцеремонно вставил горлышко пузырька в приоткрытый рот и освободившейся рукой, зажал омеге нос. Тот вполне мог бы еще продержаться несколько минут, и вновь выплюнуть жижу заполнившую рот, но инстинктивный страх сделал свое дело омега вдохнул, и вместе с воздухом в горло потекло зелье. Уотан подождал пока кашляющий и давящийся парень примет в себя все до остатка, и вынул пустой пузырек. На пухленьких щечках наливались багровым будущие синяки. Шумное дыхание Хенни постепенно успокаивалось, он переставал так яростно дергаться, а слова превратились в невнятный лепет. К моменту, когда Уотан уже вернулся с острым тонким лезвием, омега уже обвис на растяжке и спал. Проверив дыхание и сердцебиение, альфа приступил к процедуре. Самой муторной и долгой частью эксперимента был именно процесс снятия тонких лоскутков кожи в виде продольных линий по всему телу. По обе стороны от сердца, на груди и спине, они вливались в лишенный кожи диск размером с ладонь. После чего образованные желобки заполняются особыми чернилами, хорошо проводящими магию. И в конце соединительные диски выполняются запечатывающим орнаментом. Таким образом, душа словно стекает в образованную двумя татуировками клетку. У самого Уотана тоже есть такая татуировка, но только одна: слева на спине, у лопатки, ведь ему нужно было закрепить душу, а не запечатать ее. К тому же у него она нанесена на неповрежденную кожу, но перепечатывается еще на мышцы и ребра. Вздохнув, Уотан огладил гладкий, свежевыбритый череп омеги и, щелкнув пальцем по кончику лезвия, сделал первый надрез. Все предыдущие подопытные умирали еще на середине первого этапа, лишь последние два раза они смогли дожить до нанесения татуировки, но в последующем все равно гибли. Благо, сам по себе процесс нанесения печати не особо энергоемкий, как следствие откат не велик, и почти весь поглощался умирающим подопытным. Но Хенни порадовал Уотана. Он пережил процесс снятия кожи и к концу нанесения татуировки его сердце по-прежнему билось. Оставалась финальная часть. Уотан вытер перепачканные руки и глубоко вздохнул успокаиваясь. До этапа активации он еще не доходил, поэтому сейчас волнение буквально захлестывало его с головой. Успокоившись, он вышел из круга, придирчиво осмотрел не повредилась ли где его целостность, даже на потолок взглянул, не упал ли где какой камушек, нарушив плетение второго, верхнего круга. Все было в порядке, круги, исчерченные заклинательной вязью, были целыми и ограничивали большую зону, удерживающую ту энергию, которую Уотану необходимо будет выплеснуть для активации заклинания. Низкий, басовитый голос заполнил все помещение. Монотонные повторы интонаций и словесных конструкций вводили в транс, вскоре контур созданной клетки засветился. За ним ожили и линии на теле омеги, будто ручейками по ним потекли золотистые волны, прямо к запирающим контурам над сердцем. Узор словно впитывал в себя свет, и в конце сам нестерпимо ярко засиял. Уотан усилием воли оставил слезящиеся глаза широко открытыми, визуальный контакт был не менее важен, чем все предыдущие действия. Одновременно с наивысшей нотой заклинания, световые отметины на груди и спине омеги вспыхнули, прошивая его насквозь. Последние, финальные волны прокатились по желобкам содранной кожи и все погасло. Уотан перевел дух садясь прямо на пол возле магического контура. Пот тек градом, а в глазах рябило и плавали радужные зайчики. Он опустил голову на ладони и уперся локтями в колени. Было страшно подойти и проверить результат. Выжил омега или он зря высушил себя почти до донышка? Альфа шепнул пару слов и щелкнул пальцами, жалкие пару искр осветили кожу фаланг и тут же потухли. «Точно, почти досуха, еще чуть чуть и сознание бы потерял. Здесь не помешал бы накопитель.» — подумал он, и перевел взгляд на висящего на растяжке омеге. Рябь, по-прежнему застилавшая глаза, мешала увидеть дышит ли тот. Уотан устало подумал, что нужно и для глаз смастерить защиту, раз процесс такой яркий, не то ослепнет и двух сосудов не создав. С трудом поднявшись с успевшего проморозить ему задницу каменного пола, мужчина подошел к Хенни и приложил руку к исполосованной груди. Кожа ладони прошлась по спекшимся корочкам на ранах, он прислушался. Омега дышал, грудная клетка тихо вздымалась, а в глубине ее слабо, но уверенно билось маленькое сердце. Мужчина аккуратно похлопал парня по исполосованным щекам и тот медленно открыл глаза. В темно зеленых омутах не было ни проблеска мысли. Омега смотрел строго перед собой, не реагируя на окружающий мир и даже не моргая. Впрочем, нет, веки медленно опустились и так же медленно поднялись. Уотан счастливо улыбнулся и уткнулся лбом во влажное плечо омеги. Загадка была так близко, оказывается все зависит не от него, а от подопытного. Сам сосуд изначально должен был иметь сильную душу, не желающую так просто покидать этот мир. Мужчина оторвался от неподвижного омеги и счастливо чмокнув его в плечо, отправился за солдатами. -Отнесите его в гостевую комнату, в самую теплую у внутренней стены и позовите целителя, раны нужно осмотреть. Также приставьте к нему слугу, пусть следит за тем, чтобы дышал и ни в чем не нуждался, утром я к нему загляну. Ах, да! Позовите к нему Целителя, пусть осмотрит его раны. Солдаты понятливо кивнули и припустили в лабораторию. -Увижу, что шлялись по всей лаборатории — следующими будете вы. И ради Древних! Снимайте его аккуратно. -Будет сделано. Последнюю фразу Уотан уже не слышал, он хотел только быстрее помыться в горячей ванне и отправиться к Ми-ше.

***

Когда вымытый и посвежевший альфа добрался до спальни омеги, Миша уже не спал. Сам он с удовольствием проспал бы еще несколько дней, как минимум, но его разбудил слуга, которому строго настрого приказали кормить унгре манн хозяина четыре раза в день. Еде Миша был рад, тем более, что вечером была только она, а противный вяжущий язык отвар оставался на утро и обед. Сытость бодрила, изгоняла сон из тяжелой, забитой неприятными мыслями головы. Поэтому приходу Уотана он даже обрадовался, переключив внимание на него. Мужчина поцеловал его в губы, потрогал лоб и удовлетворенно кивнув сам себе, принялся раздеваться. Ему не нравилось каждый день спать в комнате омеги, она казалась ему неудобной и маленькой. Стоило переместить парня в свои покои. Покончив с переодеванием, он потер пальцами уставшие глаза, в которых до сих пор плясали зайчики. Скользнул под одеяло, крепко обнял свое сокровище и дернув за шнурок скрыл светящийся потолок. Тонкие нити сна уже опутывали уставшего альфу. Тем временем Миша решил, раз уж они вечно болтают в постели, то можно поднять вопрос о прогулках. Затягивать с этим не стоило. -Уотан. — Вкрадчиво начал он. -Ммм? -Я хочу выбраться из замка. Я ведь толком ничего в этом мире не видел, мне интересно. Уотан задумался. Почему бы и нет? Пусть сначала изучит окрестности, понятное дело не сам, а затем он сам отвезет его дальше. Как раз скоро большой праздник и в поселке Тре Ту будет ярмарка. Заодно отвезет туда Хенни и по возвращению проверит сможет ли достать до него из замка. -Хорошо, я проинформирую Бергтора. Он подучит тебя верховой езде и покажет местность. У нас, знаешь ли очень красивая зима, особенно в такую спокойную и тихую погоду. Погуляешь сколько захочешь, а на сорок шестой день зимы будет большой праздник — праздник Предков. Мы поедем в судостроительный поселок Тре Ту на ярмарку, где ты сможешь оценить изделия наших и заморских мастеров. Понятное дело, что самые хорошие мастера едут в столицу, там больше перспектив, но и конкуренция тоже больше. Не очень известные, талантливые мастера обычно предпочитают начинать свой путь на ярмарках поменьше, как в Тре Ту -Хорошо. А что это за праздник? -День Предков? Он отмечается на экваторе зимы на сорок шестой день зимы. В этот день все наши предки, начиная от давно умерших и заканчивая только покинувшими этот мир, опускаются с небес в вечные льды Диких Земель и заново закручивают колесо времени, начиная новый отсчет жизни. Что бы они не замерзли в тех безжизненных краях, в каждом городе и селении жгут огромные костры, от самого рассвета и до заката. Красивый жаркий праздник новой жизни. Тебе понравится. Миша и не сомневался, что праздник похожий на родную масленицу ему понравиться, но слышать от этого бугая сказки о колесе времени было смешно. Казалось, он всерьез верит, что если не жечь костры, то эти предки замерзнут и время остановится. Впрочем, смеяться над чужой культурой, какой бы примитивной она ни была, не стоит особенно если ее представитель больше тебя в два раза. Вместо этого Миша решил прояснить для себя какие еще есть праздники в этом мире, тем более что низкий, урчащий голос Уотана успокаивал и под его звучание глаза начинали слипаться, словно от колыбельной. -Что значит сорок шестой день зимы? Как у вас время считают? И какие еще у вас есть праздники? -Ух какой ты любознательный. — Уотан потянулся и поцеловал омегу куда-то в район шеи. — Время считается просто: в году четыреста два дня, каждый сезон содержит в себе по сто дней, только в зиме сто два дня. Сорок шестой день зимы перетекает в самую длинную ночь в году, считается что день становится короче потому, что замедляется колесо времени и снова начинает расти только после того, как предки его раскрутят. -Как все сложно. Первобытность мышления людей в этом мире забавляла. -Слушай, это ведь солнце вращается вокруг земли? -О чем это ты? Конечно нет. Солнце — центр круга, а земля движется вокруг него и вокруг себя самой. Это известный факт, странно, что в твоем мире этого не знают. Миша едва удержал себя от сарказма, не стоит злить этого доброго медведя, хватит и того что он свою планету не блюдцем видит. -Так тебе про другие праздники рассказывать или о природных науках поговорим? -Рассказывай. Миша расслабился и, умостив голову поудобнее на объемной подушке, приготовился слушать самую натуральную сказку. Как в детстве. -В двадцатых числах весны в нашу страну из Королевства Солнца возвращаются птицы флекты. Яркие и большие, с красивым желто зеленым оперением и закрученными хохолками. Их возвращение означает, что весна полностью вступила в свои права, а зима более не властна над нашими землями. Этот праздник зовется праздником Весны. Плетутся венки из первоцветов, устраиваются шумные ярмарки. Куда без них? Выпекаются сладкие пироги и печенья в форме флектов, дети запускают в небо их модельки, сделанные из пузырей рыб и легких тростей лозы. Священники единственные кто работает в этот день, ведь именно на праздник Весны Предки благословляют детей, рожденных в прошедшем году. Летом и поздней весной праздников нет, так как люди много работают, готовясь к зиме, а осенью ровно на пятидесятый день наступает праздник Осенней Звезды. Как только на небе зажигается это светило — становится ясно, что уже не будет тепло и пора собирать самые сладкие, поздние ягоды. Это праздник изобилия, песен и горячего пряного вина… Уотан замолчал и прислушался. Омега дышал ровно и спокойно, словно спящий человек. -Ми-ша. — Тихонько позвал его Уотан. Омега что-то промычал и потерся носом о подушку, после чего громко вздохнул и опять успокоился. Альфа улыбнулся, еще раз поцеловал своего унгре манн и, откинувшись на подушку, плавно скользнул в мир сновидений. Мише снился свет, приникающий сквозь капли росы, превращающий их в жидкое серебро, разлитое по изумрудно-зеленой траве. Приминая серебрящиеся стебли, по ней бегали босоногие дети. В руках они держали искусно раскрашенные печенья в форме птиц. Разрушая свои сахарные тела, песочные творения превращались в настоящих повелителей неба, оперенных длинными острыми перьями немыслимых цветов. Они взмывали ввысь, сопровождаемые восторженными детскими криками, и Миша улетал вместе с ними. С высоты их полета он видел жаркие костры, разбросанные по всей необъятной стране: полыхающие, тянущие свои теплые, огненные руки к вечным льдам, где полупрозрачные силуэты закручивали, натужно скрипящее, колесо времени. Не задерживаясь, птицы мощно взмахивали своими широкими крыльями и уносились дальше ввысь, где на синем, вечернем небосклоне загорается осенняя звезда.