spectator

      благодаря излишней прямолинейности Сангкоку-сана люди узнавали окружающий их мир чуточку лучше, чем, наверное, могли бы. хоть он и обладал своеобразным проявлением симпатии, но человеком он всегда оставался по-своему строгим и серьезным, а еще был чересчур уверен в своем мнении.       он всегда был уверен, что информация, которую он хочет донести до своих слушателей, зрителей, учеников, не важно до кого — безоговорочно важна, перебивать его не допускается и карается мгновенной смертью. потому никого нельзя удивить его чересчур личными рассказами о жизни другой личности, хорошо ему знакомой или не очень. Сангкоку узнавал о людях все наперед, вслушиваясь в самые незаметные для чужих ушей посылы движений, мимики и самих слов, демонстрируя свои профессиональные способности не на одном лишь танцполе.       Хёдо казалось, что прямо сейчас он сидел не то чтобы с коробкой длинных спортивных пластырей, а с сероватой, помятой брошюрой в руках — это и было результатом бессмысленных сплетен его учителя. пальцы осторожно проходились по словам, обдумывая, разжевывая и сминая. слова были совершенно обыкновенными, такого же безразлично-серого цвета, как и невидимая другим бумажка.       «в его жизни не было никаких других увлечений, пока он не пришел в нашу студию.»       вообще-то, любой дурак мог догадаться до этого — Фуджита-кун не выделялся ничем, чем нужно выделяться любому уважающему себя старшекласснику. у него не идеально прямая фигура, не широкие плечи, и такой ужасно низкий рост, что, казалось, всегда смотришь на него с высоты колокольной башни. ореол топорщащихся волос стискивал его голову, и сложно было не сравнивать их с щеткой, учитывая его совершенно пофигистическое отношение к своей прическе.       но больше всего Киёхару бесили его глаза.       они были непропорциональны ко всему его лицу, занимая от него добрую половину.       и они были, несомненно, до жути уродливы.       Киёхару бесило, как окружающие его люди начинали понимать, что талант этого мальчишки заключается в наблюдении за всем-всем происходящим. Киёхару бесило, как он, впиваясь взглядом, изучал каждое его движение, взмах руки или быстрый шаг, очередное шассе или пивот, но главное — все-все запоминал и позже мог бесконечно за ним повторять.       он считал, что Татара-кун не мог придумать чего-то своего, начать понимать словесные инструкции и перестать уже так пристально за всем смотреть. это, по крайней мере, всегда ставило танцора-любителя в очень неловкое положение. в своих воспоминаниях он видел, как в очередной раз большие карие глаза-иллюминаторы скользили своим противным ему взором по сгибам его икр, перекресткам линий каблуков ботинок с деревянным полом студии… Хёдо отчетливо помнил, нет, ощущал, что вот-вот споткнется сам о свои носки, однако все равно продолжал танцевать как ни в чем не бывало — не в первый же раз терпеть чужой взгляд на себе.

***

      большие карие глаза-иллюминаторы снова появились перед ним, только теперь уже совсем близко, буквально в одной с ним кабинке. Фуджита даже поначалу его не заметил, больше скорее прячась сам, и только потом опустил взгляд ниже, впиваясь им в фиолетово-красные синяки на коленках танцора.       отвратителен был даже не сам факт того, что уродливые глаза снова открылись настежь и бесконечно смотрели, смотрели, смотрели не моргая.       отвратительно было то, что они увидели ничего хорошего.       в голове Фуджиты, кажется, зародились миллионы вопросов.       но на удивление им обоим, он решает промолчать, слушая рассказы завистников вне их места для укрытия.       Хёдо давно научился никак не реагировать на грубые замечания или оскорбления других людей в его сторону. по сути, ему было плевать на все, кроме танцев, кроме своей пассии, и он не желал заботиться ни о чем другом.       а вот парень, все еще стоящий в шоке перед ним и прижавшись щекой к двери, наверняка нет.       Татара-кун выскакивает оттуда, не на шутку разозлившись, но все еще в своем гордом молчании, и удаляется прочь, по каким-то своим и известным только ему делам. завистники притихли от накатывающего страха.       только глаза-иллюминаторы никак не желали уйти из головы Киёхару.

***

      он выкладывается на полную, танцуя латино в первую программу. мышцы едва не сводит судорогой от каждого резкого, рваного движения, разум заставляет на несколько моментов потерять ориентацию в пространстве и времени, двигая тело лишь необъяснимой силой, и его партнерша, Шизуку, быстроприсобляемая к его стилю танца девушка, невольно восторгается его несдержанностью и страстью, прогибаясь назад под его властными руками.       Киёхару лучше бы не смотреть никуда, кроме стороны движения танца, вслушиваться только в один лишь ритм безумолкной музыки и держать у себя в голове лишь свою собственную хореографию, вымученную долгими часами тренировок.       но среди всех тянущихся вдоль зала трибун людей, пришедших посмотреть на соревнований, среди тысячи пар глаз, метящих искрометным лазером прямиком на него, Киёхару не мог в последнюю секунду, прямо перед первой нотой позже заигравшей музыки, не заметить на себе один-единственный взгляд.       один-единственный.       самый знакомый.       и пока все партиципанты короткого бала вторили в своих однообразных танцах «смотри, смотри, смотри на меня»,       самый знакомый и самый родной взгляд наблюдал за ним,       и только за ним.       все звуки постепенно стихают, когда Хёдо замечает в уголках чужих карих глаз слёзы.

***

      промежуток времени между их выступлениями всегда проходит очень быстро, однако участники уже давно приноровились укладываться в него. они успевают поправить наряды, выпить воды, побрызгать парфюмом на шею, поговорить со своим партнером, помечтать о победе и прохождении в следующий тур и немного поволноваться.       меньше всего Киёхару тогда хотелось, чтобы кто-то знал о его недуге. да, он очень неудачно подвернул колено и готов был танцевать дальше, даже если ломающая всю его ногу боль саднила каждый раз при сложных махинациях и поворотах. зато чувство досады от проигрыша, от того, что не смог показать всего себя, позже могло саднить еще сильнее. к сожалению, он знал это по своему многолетнему опыту.       он медленно спускается вниз по лестнице и встречается с другим танцором, из-за их вечной конкуренции всегда занимавшим второе место, и тот пытается увлечь его в диалог.       ноги предательски подкашиваются.       с падением ощущение времени пропадает совсем. Хёдо не знает, опаздывает он или нет, успеет ли он прийти и продолжить танцевать вторую программу или нет.       он знает лишь то, что никому, никому не позволительно узреть его в таком виде, совершенно сломленным и сгибающимся пополам от только-только начинающейся боли в вывернутом колене. ему хочется кричать о помощи, ведь ему действительно сейчас необходима помощь, но из плотно стиснутых зубов вырывается только шипение и негромкие стоны.       озаряет его так неожиданно, что он резко открывает зажмуренные прежде глаза и неотрывно смотрит в одну точку.       Фуджита видел его и до первой программы. во время первой программы на его глазах появились слезы не от страха перед своими будущими выступлениями, не от зависти чужому таланту, не от ревности к симпатичной ему Шизуку-сан, но от жалости к такому равнодушному и холодному человеку, как он, Хёдо.       сердце этого девятиклассника продолжало болеть от каждой невзгоды, что случалась с его знакомыми, даже если они относились к нему пренебрежительно и считали недоноском, даже если они говорили, что он ничего не добьется в танцах. он старался все больше и больше, чтобы доказать обратное.       и его глаза всегда смотрели с невероятным,       непередаваемым,       влюбленным восхищением.       Хёдо находит в себе силы подняться, оперевшись о шероховатую стену, и идет в сторону танцевального зала.

***

      да он не то чтобы не успевает к началу второй программы, он опаздывает и к концу, так и не сумев целиком посмотреть на все действие.       зато он понимает все в мгновение, когда видит, как одетый во фрак-ласточку Татара выводит под руку явно уставшую черноволосую девушку, его партнершу.       в общем галдеже Киёхару может слышать похвалы, замечания, насмешки и подбадривания, и его словно с самого низа постепенно фонтаном окатывает необъяснимой злостью.       вот эти, вот эти люди же буквально вчера смотрели на него, как не на равного им, отмечали его внешность, казавшуюся им до чертиков уродливой, больно били его по плечам и телу, а все, что он мог делать в отместку — спокойно терпеть и улыбаться.       сил больше терпеть нет.       юноша буквально вбрасывает себя в толпу окружавших его людей, перестав контролировать свои эмоции, которые должны были быть направлены совсем не на бедного Фуджиту, и выкрикивает в его испуганное лицо «верни».       «верни все так, как было.»       «верни то время, когда я мог исправить все отношение к тебе, то время, когда подошва твоих ботинок еще не касалась сцены, а рука — руки самой настоящей партнерши.»       «верни утраченное на собственные слабости время, когда я не мог посмотреть на тебя в ответ.»

***

      в госпитале невообразимо скучно. все такие же блеклые бело-зеленые стены не скрашивали его времяпровождение, койка казалась жесткой и неприятной, спина всегда была от него непривычно распрямленной. Хёдо, конечно же, скучал по танцам, скучал по всему, что было в той маленькой студии Сангкоку-сана, скучал и по своему дому. какой человек выбрал бы это заместо любимых тренировок?       совесть грызла его по бокам, преследуя в мыслях и ночью, и днем. Хёдо определенно точно нужно было извиниться за всех, нет, в первую очередь за себя. за то, что он не показал себя в лучшем свете и не смог быть сильным, когда нужно было. нужно ведь было как всегда прикрыть свои больные места безразличной маской и продолжать бороться во чтобы то ни стало.       он почти уверен, что Татара сможет его простить. почти.       из его головы упорно не хотели уходить большие от испуга, карие глаза.       сбежать из четырех стен ему не составляет никакого труда. нужно было лишь скрываться от шагающих и бегающих по коридорам врачей и медсестер (хорошо, что он догадался уйти к утру, когда все пациенты только-только начали подтягиваться), а если спросят — ответить, что просто идешь в приемную или еще куда-нибудь. хождение утруждали костыли, но, быстро привыкнув к ним, он вскоре выбрался из больницы. выйдя из нее, он почувствовал, как солнце приятно ласкает кожу.       это была лишь половина дела.       он достает из кармана телефон, набирая номер учителя.

***

      Татара-кун чувствовал себя освеженным после раскрытия кому-либо своих чувств. в одном маленьком парнишке во время турнира царила целая буря эмоций от быстро-быстро меняющихся событий, и он не мог нормально на них реагировать. сначала он приходит посмотреть и оценить чужое мастерство, а потом и сам становится участником происходящего по внезапно подвернувшейся необходимости. стыд все еще пылает в нем внутри от того, что забрал у несказанно талантливого человека, Киёхару, целых шесть месяцев, в которых была возможность поучаствовать в других спортивных соревнованиях.       потому что Киёхару с первого взгляда заставил его сердце биться быстрее.       Фуджита предпочитал думать, что от страха.       снимая свою обувь, он проходит внутрь своего дома.       и вот теперь его сердце уж точно начало биться быстрее в страхе от одного только присутствия незваного гостя.

***

      слышится громкий хлопок двери.       ну конечно, он не ожидал, что Хёдо, которого он пытался навестить в госпитале, прискачет прямо к нему домой, а если бы знал, то абсолютно точно не дал бы увидеться ему со своей родней и лишний раз позориться перед таким важным в его жизни человеком.       важный человек хочет облегченно вздохнуть и улыбнуться, когда понимает, что обиды на него никакой нет и не было. видимо, Фуджите приходилось много-много раз прощать чужие обиды.       карие глаза, смотря на него с новым потоком тепла и добродушия, застыли на несколько секунд, словно ожидая чего-то в паузе их короткого диалога.       в несколько ловких движений Хёдо оказывается почти вплотную с темноволосым парнем и закрывает глаза, утыкаясь носом ему в плечо и восхищенно шепча одно лишь «ты такой замечательный, ты такой замечательный,

ты такой…»