Lyrium

Когда леди Тревелиан наклоняется вот так, Каллену кажется, будто по ее щекам вниз стекают кровавые струи. Она подставляет голову промерзлому солнцу, всматриваясь в ориентиры на огромной карте, и свет с виртуозностью фокусника обливает ее сухим багрянцем. Несколько прядей на миг накрывают ресницы, перечеркивают глаз зловещим порезом, и Каллен ощущает, как по запястьям вверх маршируют мурашки: это почти символично, ведь сама Инквизиция ложится мазками на лицо их Вестницы. Ее милость отдает приказы глубоким грудным голосом, который хочется пить звук за звуком. Его прохлада так и сочится очищенным лириумом, падает крупными каплями на смуглый лоб Жозефины, пачкает капюшон Лелианы. Каллен неосознанно подается вперед, опирается на сжатые кулаки, нависая над Прибережными Землями, тянется к словам, предложениям, что льются с ее губ, точно по камешкам, спрятанным под водой. Ее голос – обернутая мокрым шелком сталь. Магическая эссенция брызгает спелым соком, когда она аристократично тянет: «Ор-лей». Каллен облизывает пересохшие губы, ощущая знакомое блаженное покалывание в кончиках пальцев, – будто нервы тонкими паутинками выскользнули из пор, обвились вокруг доспехов второй кожей, и всего теперь слишком много, – а она, Тревелиан, сладко проводит своим клинком по живому. Он не принимает лириум, потому что зачем ему еще одна порция? Каллен отчаянно хочет думать, что леди Тревелиан – обычная женщина. Генерал справляется о ней у Жозефины, и каждая новая крупица информации отзывается внутри жаркой надеждой, что вот оно – то самое, что раз и навсегда отметет прочь глупые сомнения. Но слова на удивление пусты: под каждой оболочкой – прогорклый остов. Вольная Марка. Оствик. Церковь. Каллен помнит имя ее клинка, но совсем забыл ее собственное. Они гладят друг друга мягкими перчатками вежливости: инквизитор, генерал, посол, искательница, канцлер. Инквизиция в их руках собирается воедино за столом ставки командования, а когда отчеты отшелестят, каждый унесет с собой частицу общей мозаики, и под ней он может быть кем угодно. Ее имя кажется Каллену панацеей, он пытается вспомнить, расставить непослушные слоги в правильной последовательности. Это ведь просто; он не раз лепил из разношерстной людской толпы ровные ряды и колонны. Вот только в ее случае – случае Тревелиан – звуки скалятся на него, шипят и кусают голову изнутри. Разбегаются по углам, когда он почти соединяет их вместе. Он злится, бьет наотмашь приказами, оттискивает до рези в глазах четкие линии инквизиторской печати на очередном письме. Соблазн спросить у кого-нибудь зудит в мозгу, но Каллен нарочно не делает этого. Твердое указание «вспомни сам» не оставляет никаких вариантов. Порой на военном совете он смотрит в глаза Жозефине или Лелиане, надеясь, что они поймут его мучения и окончат их; генерал радуется, что никто из них ненароком не называет Вестницу по имени, и у него еще есть время выполнить застрявший в горле приказ. Каллен тянется к ней через барьер его забывчивости и не может коснуться. Тревелиан – аристократка до кончиков волос, все ее движения покрыты гладким текучим бархатом уверенности в себе, сдержанности, манерности. Она прикасается к потрепанному в пути письму, как к раненому зверю, бледные пальцы разглаживают бумагу так, что написанные слова вздыхают от наслаждения. Каллен сглатывает, наблюдая за ней, и неизменно отводит глаза, когда она смотрит на него в ответ. Когда письмо оказывается в руках Каллена, он сам не замечает, как повторяет ее движения, касается бумаги так, как это сделала бы инквизитор. На миг ему кажется, что собственные пальцы превратились в ее, и забытое имя пульсирует открытой раной сильнее. Он ввязывается в эту странную игру, измученный памятью, подстегнутый лириумной зависимостью (от ее голоса). Правила просты: повторяй за ней. Леди Тревелиан скрещивает на груди руки – Каллен делает то же самое; она поправляет медную прядь и хмурится – генерал послушно зарывается в свои волосы и сдвигает брови. Он становится ее отражением, подсаживает ее в себя, как диковинное растение, смутно надеясь, что однажды оно выдавит из головы то самое имя. Генерал обещает себе, что заговорит с ней, коснется сразу же, как вспомнит. Война с Корифеем, загноившийся порез на небе, тактика и стратегия отходят на второй план. Леди Тревелиан все чаще снится ему, Каллен просыпается, непослушными ото сна пальцами тянется вниз. Ладонь на контрасте холодная; сначала он обхватывает себя слишком плотно, слишком грубо, но когда среди механического движения вклинивается одно – чересчур нежное, чересчур похожее на ее, генерал запрокидывает голову за новым вдохом. Так коснулась бы она, и от одной мысли оргазм накрывает его, несокрушимый, как смерть. Коготь Волны – клинок леди Тревелиан. Харритт выковал его уже здесь, в Скайхолде, когда предыдущий раскололся в последней битве на руинах Убежища. Острые края лезвия угрожающе поднимались и опадали, когда Вестница и Кассандра проводили дружеский бой во дворе, окруженном соломенными чудовищами. Каллен видел, как сам воздух вокруг них обращался в водную гладь, и как кровь ее волос пропитывала морозную дымку. Он хотел бы оказаться на месте Кассандры, но: они обе знают то, что он безнадежно забыл, и через эту пропасть не перешагнуть. Инквизитор заканчивает военный совет и делает шаг назад от исполинского стола, заваленного бумагами и маленькими фигурками-ориентирами. Каллен тоже отступает, наблюдая за тем, как исчезают в дверном проеме советницы. Он всегда уходит последним: проводить взглядом прямую спину Тревелиан – его маленький соблазн. Она до абсурда дотошна, когда расправляет загнувшиеся края отчетов и гасит оплывшие свечи. Ее движения почти интимны – как томная женщина, готовящаяся к ночи любви. Тревелиан знает, что он наблюдает за ней, и будто рисуется, поигрывая его взглядом. Каллен думает: сейчас она развернется и уйдет, он почти слышит негромкое текучее «генерал», что сорвется с ее губ у самого выхода. Но вместо этого Вестница разворачивается и впивается в него глазами, как гарпия. Каллен застигнут врасплох с искромсанным в куски сердцем и надорванной памятью. Она подступает ближе, делает всего один шаг вперед, замирая: инквизитор знает правила игры. Каллену ничего не остается, как сократить расстояние – ответный ход на шахматной доске. Тени от свеч ложатся в уголках ее губ подтаявшей одобрительной улыбкой. Так улыбалась бы преподобная мать. Каллен отчаянно хочет думать, что леди Тревелиан – обычная женщина. Она приближается, оставляя за ним право на последний шаг. Он понимает, что проиграл, ведь еще ближе – почти вплотную. Тревелиан ждет; у нее – все время мира. И Каллен обреченно склоняет голову перед плещущимся в мозгу: «шах и мат». Она так близко, что он слышит ее дыхание. Взгляд теряется в золотистых прожилках белой туники, пока уши накрывает шумом морского шторма. Сейчас, сейчас инквизитор сделает шаг назад, потому что невыносимо стоять так, кожа горит и сводит суставы от непозволительного «рядом». Но Тревелиан только поднимает руку, чтобы коснуться его нагрудника – там, где сердце. Выжигает воздух своим прикосновением, заставляя его ловить ртом умирающий кислород. Рука генерала дрожит, когда он тянется к ней с ответным касанием. Ткань под пальцами гладкая, прохладная – дорогая. Вышитый золотом узор насмехается над ним, когда свечи особо старательно взмывают вверх. Он жульничает: притрагивается к ней лишь кончиками пальцев, оставляя незамеченным расстояние толщиной с волосок. Тревелиан выдыхает весь воздух из легких, становится мягкой, расслабленной (человеком), почти наваливается на него своим весом, опираясь ладонью на раскаленный нагрудник. Насаживается на его ладонь, прижимаясь грудью к горячим пальцам – почувствуй. Женщина перед ним беззащитна – со сбитым в кровь сердцем, льнущим к его пальцам. Ее ритм задает темп его собственному. Она размыкает губы, ей нечем дышать, а взгляд – возмутительно трезвый – ищет его глаза. Пытка начинается, когда все же находит, врывается, входит без подготовки. Глаза слезятся от невозможности отвести взгляд, тело немеет, скованное сталью и ее присутствием. Она задыхается, целуя его глазами, втягивая его в себя, зрачки почти затопляют голубую радужку, и Каллен представляет: черные разрывы в Тени, что поглощают его, протискивают целиком через две узкие дыры. Создатель, это почти как секс. Они пошатываются, пальцы генерала клещами смыкаются на взмокшей ткани под его ладонью, ее ногти царапают сталь. Это нечестно; Каллен до боли хочет сбросить с себя доспехи, но Тревелиан ловко проводит языком по своим губам, смачивая их влагой, и генерал чувствует ее касания даже через нагрудник. Он с отчаянной силой сдирает кожу на ее лице одним взглядом, ласкает, зализывает раны, льет янтарем сверху. Оба уже покрылись испариной, в ставке командования нестерпимо жарко, точно Харретт переплавляет их в своей кузнице, склеивает намертво, выливая из раскаленных жил оружие – совершенное, какого еще не видел мир. Во рту пересохло, а напротив, прямо по ее шее дразняще стекает капля пота – пьяная, виляющая из стороны в сторону, как распутная женщина. Каллен хрипло выдыхает, его ладонь скользит вверх по шелку ее одежды, пальцы смазывают тонкую влажную дорожку. Он касается обнаженной прохладной кожи, будто лишая ее невинности. С губ Вестницы капает стон – первой кровью. Она совратила его, а он снес ее с пьедестала святой грубыми пальцами. Тревелиан повторяет за ним: ведет рукой вверх неуклюжим движением, слишком торопится ощутить. Подушечки ее пальцев далеки от идеалов нежных рук леди, но так лучше – сильнее, чувственнее, когда она без страха натыкается на жесткую щетину его щеки. Он дергает головой, жмется к ее руке, царапая кожу. Вестница мстительно оставляет полумесяцы ногтей на скуле, пока рецепторы сводит запахом влажной стали. Генерал хрипло дышит – она выпила из него все до остатка. Каллен только на миг закрывает глаза, чтобы передохнуть, а инквизитор уже делает следующий ход: приподнимается на носках, льнет к стали его доспеха, зарывается пальцами в мех накидки, чтобы прошептать в самое ухо: ― Я знаю, почему вас так влечет ко мне, генерал. Он широко распахивает глаза; эта женщина без зазрения совести вкручивает в него свой клинок. Каллен отчаянно хочет думать, что леди Тревелиан… ― Лириум. Это означает мое имя, ― она улыбается, дразнит его горячим дыханием. Кровь бурлит внутри и снаружи, вытягивает из него сосуды и нервы – так хорошо… ― Исана*, ― хрипит генерал, и тело сотрясает почти смертельным облегчением. Тревелиан смеется ему в губы, и Каллен слизывает ее смех. Он не принимает лириум, потому что зачем ему еще одна порция?