Новенький

Под вечер пришёл папа. Уставший, но довольный. — Как дела? — я уже проревелась и теперь могла разговаривать нормальным голосом, но грудь сдавливало тисками. — Операцию провели! — снимая пиджак, заявил он. — Пациент жив! — Мои поздравления! — как можно счастливее воскликнула я. — А ты тут как? «И пока эта муха…» — Неплохо. …будет гладить свои лапки…» — Как делишки? — папа снял ботинки. …я буду говорить, что у меня всё в порядке…» — Хорошо! …в среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз… — Чем занималась-то хоть? …вот и я солгу сейчас… — Гуляла. — пожала плечами. — Ну ладно тогда, я пойду полежу, ты не против? — Нет, конечно полежи. — улыбнулась и пожала плечами. Как только отец скрылся за дверью своей комнаты, тут же кинулась в ванную. С остервенением снимала с себя одежду и просто кидала на пол. Бесило, бесило, бесило, бесило! Эта глупая ложь. Во имя чего она вообще? Ну как же, чтобы папа не лез во все это. Разве у кого-то нет секретов от родителей? Сомневаюсь. Но так хреново на душе… Включила ледяную воду, дабы освежиться, но, быстро продрогнув, повернула вентиль на горячую. Села на корточки, ощущая, как по спине быстро-быстро тарабанят струйки. Мысли пошли о Тане. Интересно, как она сейчас? Стоп! Меня это в принципе не должно волновать. Да, у неё убили отца, да, она тоже нехило стрессует, да, мы были с ней лучшими подругами, но больше ничего и никогда не будет. Даже если она прискачет мириться, ни за что! Хотя, что-то мне подсказывает, что не прискачет. Антон… Черт, снова о нем. Для чего, дорогое сознание? Зачем? Чтобы внутри все заново сжалось от боли? Мне не хочется снова это чувствовать. Как тяжело понимать, что человек, который был безумно тебе дорог, с которым можно было поговорить о чем угодно, теперь никогда тебя не обнимет, не скажет банальное «привет». Ты просто его никогда не увидишь. Хотя, я-то увижу. Ещё один последний раз. В гробу… На следующий день я навестила бабулю. Оказалось, она втихаря продала дачу и теперь шикует. «А зачем она мне? Да и вам? Там всё равно ничего не растёт!» — так она сказала мне, допивая очередную чашку чая. Мы сходили с ней погулять до торгового центра, где она прикупила себе новую кофточку, а мне юбку, после зашли за Лори и пошли в парк. Так незаметно пролетел день. Но как бы не старалась я отметать все назойливые мысли об этом самом, не получалось. Пару раз бабушка замечала, что я излишне печальная, но я мигом списывала все на головную боль и к концу дня во мне было три лишних таблетки парацетамола. Пофигу, всё равно ничего от них не будет. Домой я пришла в одиннадцатом часу. Папа уже спал на диване перед включённым телевизором, уронив одну руку на пол и забавно похрапывая. Стараясь не шуметь, я прокралась в ванную, а оттуда уже прошмыгнула в комнату и рухнула в постель. Спустя несколько дней мне так никто и не позвонил. Терзая себе душу, каждый раз набирая номер Митина, я слышала одно и то же пресловутое «номера не существует». Тысячу раз я бегала в Токсин, но дверь офиса неизменно была заперта, а на стойке у входа сменившийся секретарь тупо разводил руками. Тех девочек, что тренировались со мной я там так же не увидела. Телефон Сокола тоже будто бы лежал на морском, блять, дне и каждый раз эта ставшая мерзкой тётка говорила: «Абонент временно недоступен». Номера близнецов — с которыми я вообще практически не общалась — были в заднице. Даже Кора, чёрт возьми, чью натуру я на дух не переношу, не отвечала, а я слушала каждый раз длинные унылые гудки. И вот сейчас я сидела на кровати и просто пялилась в темный экранчик в надежде, что вот-вот мобильник завибрирует. Глаза опухли и покраснели от слёз, голова раскалывалась, грозилась лопнуть от переполнявших её мыслей, но не лопалась. Хотя, мне, наверное, стало бы легче. Опустила взгляд на руки: обкусанные до мяса ногти болели и ныли при любом прикосновении к ним, но я всё равно грызла, и грызла, и грызла, и грызла… Вздохнула, погладив сидевшую рядом Лори по голове. Оставался один вариант — сходить до дома Вершинина. Пора уже, наверное, прекращать эти бесконечные звонки. Но как это будет выглядеть? Открывает мне дверь опечаленный отец, грустно на меня смотрит, мы обмениваемся парой слов и я ухожу. Так что ли? Стоп. А почему мне, кстати говоря, сам Сергей не позвонил? Он меня знал лично и довольно-таки близко. Случись такое он бы точно мне набрал. Хотя, конечно, может быть и нет, но это маловероятно. Зря, совсем зря я забыла спросить в тот раз у Митина про отца Тохи. Очень зря. Теперь в голове поселилось дебильное ощущение, что меня жёстко и безжалостно наебали. И кто?! Люди, которым я доверяла почти как родным! Бред… На такие темы не наёбывают. Не шутят. Не разыгрывают. Это серьёзно. Или я такая суеверная? Нет. Этого совершенно не может быть! Не. Может. Но выкидывать мысль, чтобы сходить до вершининского дома — нельзя. Так прямо сейчас это и сделаю! А что, солнце, будь оно неладно, ещё высоко. Накинув на себя какую-то левую олимпийку и спортивные брюки, выскочила из дома. На улице было пасмурно и собирался дождь, но, не смотря на приближающуюся непогоду, людей было достаточно. Мамы с колясками, бабульки с внучатами… И я такая на спорте шагаю. Минут через десять подошла к нужному подъезду и замерла. Вон за стеклянными дверьми видно, как увлечённо уплетает свой обед всё тот же бессменный усатый вахтёр. — Добрый день! — поздоровалась с мужчиной, неудачно громко хлопнув дверью. Тот кивнул, всасывая в себя горячую лапшу. Вошла в лифт и нажала кнопку восемнадцатого этажа. Снова прекрасное панорамное окно, правда, сантиметров на сто двадцать от пола противное полупрозрачное пятно. Видно, какой-то ребёнок решил облизать. Фу. Через пару минут лифт мелодично спиликал — приехали. Вот она, до боли знакомая дверь, все тот же зелёный коврик, светлая лестничная клетка. Уже заранее зная, что сейчас попрут ненужные мысли и поэтому опережая их, я быстро нажала на звонок. За дверью раздался дзынь, эхом разнесшийся по квартире. Потом ещё один дзынь. И ещё один последний. Сжав кулаки и закусывая губу, я стояла и раскачивалась взад-вперёд, ожидая. Как сомнамбула, честное слово. Глухо постучала кулаком. Молчание. Постучала сильнее, сдерживая слёзы. Вдруг послышалось будто кто-то тихо подошёл к двери. Очень тихо, словно мышка. Я прислушалась, так и оставшись с занесённой рукой для следующего стука. Ничего. Показалось, блять! Сползла по двери вниз, из горла вырвался сиплый противный писк. Скорчившись от боли, я сидела на зелёном, сука, коврике и в голос рыдала, не боясь соседей. Фантазия рисовала картины, что Антон просто стоит там, по ту сторону и смотрит в глазок, но вынужден не контактировать со мной. Почему — я не знаю. Слезы и всхлипы рвались наружу, а я ничего не могла с этим поделать. И Митин, конечно, тоже хорош… Ненавижу!!! К вечеру, пытаясь заглушить все те эмоции, чувства и мысли о Вершинине и обо всём том, что к нему относится, я с упоением уплетала вторую тарелку жареной картошки, заедая заказанными папой роллами. Он лишь радовался моему сегодняшнему неуёмному аппетиту, ибо последнее время твердил, что я сильно схуднула. Мне же было все равно. В данный момент меня интересовал лишь фильм и кто же в нём серийный убийца. И да, ещё меня интересовал один вопрос: осталась ли в сковородке ещё картошка, или папа все уже съел? *** Погода была замечательной. Такой, какую я люблю. Не жарко и не холодно, небольшой ветерок, галки кричат. Хотя, галки это, скорее, приятный бонус к хорошей погоде. И даже не надоедают. В одиночку сидя на крыше, на той самой скамейке, я наблюдала за облаками. Крупные и неповоротливые пуховые кучи пролетали медленно, никуда не спеша, несколько высокомерно взирая со своей высоты, будто насмехаясь над нами, вечно торопящимися людишками. Прошло около месяца с того дня, как я узнала о смерти Антона, но для меня это время тянулось вечностью. Кажется, я уже говорила, что кроме него у меня из друзей никого не осталось? Несмотря на все факты, что Антон точно уже не жилец, внутри оставалось мерзкое чувство, что это грубая ложь. Да, я была в той больнице, распросила врача обо всём и он даже показал мне какую-то бумажку, подтверждающую остановку сердца, но… Внутренний голос не заткнёшь, ведь так? Он-то и твердил мне, что это враньё. До отца Антона, Сергея, дозвониться я так и не смогла. Ну, тут можно списать на его занятость, замену симкарт и прочее. Бизнесмен, как-никак. Таким образом я перепробовала все возможные пути. К чему? Наверное к разгадке, какому-то удостоверению, что-то, во что мне так сложно поверить, что я тупо отказываюсь принимать, действительно случилось и это уже конец. Конец для него. Для нашей с ним истории. Конец для дружбы, для общения. Но не для меня. Жизнь продолжается, как кто-то когда-то мне сказал… А, это ведь слова бабули, когда скончался дедушка. Я тогда была совсем крохой — лет пять-шесть, но я запомнила. Она долго убивалась, плакала и даже попала один раз в больницу с сердечным приступом, но выкарабкалась и нашла в себе силы жить. Правда, времени с того момента прошло около полугода. Не знаю, как долго буду плакать я, наверное, много лет, может быть всю жизнь. Забыть такое трудно, забыть такого человека трудно. Вытерла слезинку, одиноко побежавшую по щеке. Вдруг, интуитивно посмотрела на кособокую трубу неподалёку. Так же интуитивно встала и подошла к ней. Там, в углублении, присыпанные листьями, лежали тохины сигареты и зажигалка. Подняла и повертела в руке. «Курение вредит вашему здоровью» стандартно было написано на упаковке. И страшная картинка сгнивших легких. — Пускай вредит… — буркнула я и, распечатав пачку, чиркнула зажигалкой. Сделав затяжку, закашлялась, что, в принципе, не удивительно, но сигарету не откинула. Наоборот, вдохнув побольше дыма, задержала его внутри и лишь потом со свистом выпустила. Прошло минут пять. Сигарета выкурена, алгоритм стал мне ясен, а значит больше ничего не мешает. Села обратно на скамейку и подожгла ещё одну. Стряхивая пепел прямо под ноги, я думала, что бы я могла сделать по-другому, дабы избежать нынешней ситуации. Нет, я не про курение. Где-то я читала, что крупные повороты нашей жизни зависят от крошечных ничего не значащих для нас самих действий. Может быть, но что такого сделала я, что сейчас я сижу одна и выкуриваю… о, уже третью сигарету? Сама даже не заметила как достала её из пачки. Мне больше ничего не остаётся делать, кроме как жить. Нет, существовать. Банально существовать, каждый день сталкиваясь с болью, с горечью невосполнимой утраты и плакать. Вот и сейчас слёзы снова потекли без остановки. Закусила губу, так и не стряхнув пепел, и неожиданно почувствовала солоноватый вкус крови — переборщила. Скомкала в руке недокуренную сигарету, чем несильно обожгла ладонь, и со злостью выкинула её с крыши. Вдали гудели машины, люди-муравьи спешили по своим делам и всем было хорошо. Кроме меня.