Прусский загар

      Ночная бархатистая мгла с точками звёзд заглядывала в окно, вдыхала в открытую настежь балконную дверь тёплый солоноватый воздух, шуршала цикадами на деревьях под окном, вздыхала недалёким морским прибоем.       В номере было темно и практически тихо — но жарко. Не от царящего вокруг тепла, но от двух горячих, буквально раскалённых тел. Они плавились друг об друга, и воздух, казалось, начинал дрожать вокруг них, когда кто-то один тихо выстанывал в рот другому.       Они были пьяны друг другом и этой ночной тишью, темнотой и теплом, они вздрагивали каждый от прикосновения другого, и они знали, что это только начало, самое начало практически безмолвного разговора тел и душ.       — Брат… За-апад… ниже, — Гилберт, с усилием оторвав свои губы от неумолимых, жадных губ Людвига, откинул голову, открывая шею.       Людвиг жарко выдохнул носом от этого зова и этого указания, проводя губами от подбородка вниз, а потом повторяя путь поцелуями, всё более крепкими раз от раза, всё более упивающимися светлой — как бы Гилберт не извращался — кожей, пока наконец не провёл по ней языком, по свежим, оставленным только что следам.       — Эти чёртовы крема сбивают твой вкус и запах, — пробормотал он, целуя старшего брата по другую сторону шеи, не удерживаясь, несмотря на свои же слова, и снова, снова всасывая его кожу, почти больно, так сильно, так алчно.       Гилберт застонал, запрокидывая голову сильнее, открываясь больше: всю шею, всю грудь.       — Тебе… не нравится? — он сглотнул, протираясь рукой вниз, между их тел, к паху Германии, чтобы ощутить яснее ясного: о нет, Людвигу нравится, очень даже нравится. — Иначе я… совсем не загорю.       Людвиг оторвался от брата, глядя мутно, переводя дыхание, и Гилберт резко поднял голову, ощутив внезапную — такую непозволительную, ай-яй! — свободу. Он усмехнулся, его глаза сверкнули загоревшейся идеей, и он вытянулся, ускользнул вдруг с постели, из рук оторопевшего брата.       — Раз тебе не нравится, — ставший низким, прерывистым голос Гилберта дрожал от желания, от предвкушения, а сам он пятился, пятился к балконной двери, поправляя плавки, — это же надо исправить!..       — Куда!..       Людвиг вскочил с тихим рыком, прыгнул к нему в попытке остановить, удержать, поймать, — но Гилберт будто утёк, сливаясь с ночью за окном в одно целое, дразня и отступая всё дальше.       Германия снова и снова бросался за ним, тихо, быстро и яростно, пытаясь нагнать, пытаясь вернуть. Он был опьянён их возбуждением, их жаром, и он хотел себе брата, целиком и полностью, всего без остатка. Но Гилберт с усмешкой отступал всё дальше по балкону, мимо чужих номеров, мимо прохода к ресепшну, мимо барной стойки — к ровной глади отельного бассейна. Он вёл Людвига, утягивал за собой и собой, поглощённый азартом и желанием, такой же пьяный от их игры и их риска.       Он вёл до тех пор, пока не почувствовал холодный кафель босыми ногами, вздрогнув от этого жёсткого контраста.       — Иди ко мне, Запад, — Гилберт почти проурчал, опускаясь на бортик и опуская ноги в воду.       — Гил-бер-рт, — вкрадчиво, хрипло позвал Людвиг, бросая по сторонам короткий взгляд, — не здесь.       — Вода и ночь всё скроют, Запад, — ухмыльнулся Пруссия. — Ты же жаловался на мой вкус! Вот и будь теперь моим хорошим мальчиком, — поддразднил он, жадно обводя подошедшего Людвига по бёдрам.       Германия усмехнулся горячо — и без всплеска скользнул в воду, притирая брата к холодному гладкому бортику, втискиваясь в него всей грудью и бёдрами, плавно поводя по ягодицам напряжённым пахом.       — Буду, — пообещал он на ухо Пруссии.       Раздался тихий плеск, мерный, неуклонный, заставивший Гилберта вздрогнуть и прикусить губы со всей силы — а потом, когда показалось, что вокруг вода вскипела от их действий, беззвучно заорать.       Он отдавался брату целиком, полностью — и до конца.       Как и всегда. ***       Подошедший поздороваться Родерих запнулся на полуфразе, с удивлением оглядев Гилберта.       — Никогда бы не подумал, что ты можешь загореть, — Австрия не удержал удивления, изогнув недоумённо тонкую бровь. — Ты ведь альбинос.       — Я тоже не думал, — широко усмехнулся Гилберт.       — Хотя, по правде сказать, вышло как-то неровно, — отметил Родерих, оглядев скопление желтоватых пятен на весьма потемневшей коже Байльшмидта. Особенно почему-то в районе груди и шеи.       — А, это всё крем от загара виноват, — махнул рукой Гилберт и встретился глазами с Германией, по его лицу прошлась кривая улыбка: — Да, Людвиг?       Людвиг, поглядев на него, медленно и пунцово заалел.       — С бронзатором, — вкрадчиво, со знанием дела добавил Гилберт оторопело замершему Эдельштайну.       У Людвига покраснели даже уши.       Впрочем, в этом не было ничего удивительного: Гилберт отлично знал, что прусский загар идеален.