Слава

Чувство плотного хорошего удовлетворения накрыло Мирона метко в срок, задолго до логической развязки баттла и незадолго до первого появления его внешне спокойного лица перед камерой. Ему похуй на зрачки и похуй на Славу - он уже победил в неначатой войне. Похуй на понимающий кивок от оператора при словах об "отсутствии галочки" - несовершённое ещё убийство приятно грело чувством выполненного долга. Палёная дурь честно доставляла, выдавая желаемое за действительное, хотя все вокруг и так в курсе, что поражение его оппоненту сегодня заказано. Слава - придурковатый шкет с десятком бредовых никнеймов, бесконечно сыплющий графоманскими треками, пиздящий про свой бездарный мерч на каждом углу, выезжающий за счёт мелких подъёбов в адрес Оксимирона либо не выезжающий вовсе. Мирону не смешно. Слава улыбается. Слава потягивает недавно отвергнутое Окси пиво, поправляет на носу свои пидорские очки, и его отлично видно посреди обступившей компашки из Слова. Сдержанные пасы занятой стаканом рукой, вторая культурно заложена за спину. Слава жутко длинный, с руками такими же длинными, крупный Антихайповский логотип выбешивает издалека и Славе словно не внапряг слушать пьяное одобрение со всех сторон. Слава улыбается. СлаваСлаваСлава. Плотная ткань отвратительно-красного цвета слегка щекочет пальцы, широкие плечи вызывают нездоровый интерес. Остро хочется знать, какие на ощупь влажноватые светлые волосы. Слава заметно вымотался, Мирону же кажется, что за последний час он не вдохнул ни разу. Слава смотрит ему в глаза - прямо и честно. Жмёт руку без тени снисхождения, Оксимирона бесит, до чего бесхитростно Слава смеётся в ответ на его капризную колкость про бутылку воды. Оксимирона бесит, до чего бесцеремонно их разнимают. Ему похуй на счёт и как будто даже не похуй на Славу. Он не видит перед собой ничего, только тусклый огонёк сигареты, сжатой в сладко занемевших пальцах. Слава жутко длинный. Он наклоняется низко, прикуривая от Мироновой зажигалки, а после легко припечатывает рэпера к бетонной стене коротким поцелуем. Отдалённо звучит надтреснутый беспредметный смех. Слава умеет напиваться и проигрывать. Фёдоров не смог ни того, ни другого. Слава не выглядит глупо. Слава не набивается в любовники. Слава седлает его бёдра на скрипучем диване в тесной гримёрке, раздевает и раздевается с жадной сосредоточенностью, кусается и тихонько хохочет, когда руки путаются в злосчастном свитшоте. На измятых губах дрожит нервная полуулыбка одними уголками - та самая. Карелин действует так, будто знает давно, как именно хочет с ним, с Мироном то есть, так, что тот и сам почти не замечает собственный грубоватый отклик. Он лапает Фёдорова везде, не опасаясь и не выпрашивая, наскоро себя растягивает, борясь с режущей болью и забывая про стыд - мстительная потребность сильнее. Фёдоров видит очерченные тусклым уличным светом ключицы, прыгающий кадык, острые пунцовые скулы, Карелин видит то, чего сам никогда не поймёт - широкие слепые зрачки, вытеснившие бледный блеск прозрачной синевы. На его лице мелькает то томное напряжение, то сладкое торжество удовольствия. Гнойный попросту вбивает Мирона в себя во всю длину, до мокрого хлопка, дышит шумно и тянет надсадное "бля-я-а ссука мне та-ак ахуенно-о...", чувствуя, как всё крепче сжимают худые руки, как сохнет в горле, как невероятно хочется. Зловещий прецедент в самом скверном его освещении остаётся далеко позади. Оксимирона одновременно и ломает, и подташнивает. Слава - это прописная истина, не подразумевающая двойного решения, перехитрившая Фёдорова вот так запросто. Намного хуже посчитать, что Фёдоров вообще же сам себя одурачил. У Славы кошачий взгляд и стройный полумесяц выгнутой спины. Мирон не знает, застывают ли его губы идеальной буквой "о" безмолвно, либо же это парализованный рассудок чересчур избирательно доносит до него детали происходящего вокруг. Может, он не слышит хриплого сдавленного стона, зато думает задним числом, что призрачное освещение падает неинтересно: Славина кожа кажется абсолютно белой, и редкие красноватые отметины выглядят фатально-чёрными. Слава кончает и ложится щекой ему на плечо, пытаясь отдышаться тяжело и сыто. Слава знакомо ржёт, когда доходит, что Миронова рука у него на спине бездумно поглаживает выступающие лопатки, с выстраданной, рефлекторной нежностью. Слава всовывает ему в губы сигарету, прикуривая и давая прикурить от Мироновой зажигалки, выдыхает сизый дым в низкий потолок, едва затянувшись. Слава выводит пальцем у Фёдорова на груди, суёт ему бутылку воды, не реагирует на слабый благодарный кивок. Смотрит почти внимательно: призрачное освещение падает неинтересно. Тень от круто выдающегося носа скользит по левой щеке, губы мертвенно-серые и спокойно сомкнутые веки серые тоже, свет безучастно чертит лоб и подбородок. Слава прислоняется губами к фарфоровой щеке. Слава улыбается. Тихо. Пиздецки-дорогие часы на руке свергнутого короля констатируют скорый рассвет. Слава оставляет их оглушительно тикать, одеваясь в темноте. Вслепую находит на полу мятую розовую рубашку, отрывает нижнюю пуговицу и суёт себе в карман. Выходит за дверь, не оглядываясь. У Славы никаких проблем. У Славы всё ахуенно. Слава решает не стирать свой отвратительно-красный свитшот ровно столько, сколько захочет. Слава ужасно трезвый. На улице светлело.