Одна под безмолвным небом

Пони с зелёными шкурами отчего-то были редки. Возможно, это было совсем не так: они просто сливались с природным фоном, терялись в свежести листвы и густоте травы. Если бы кто-то, кто был чувствителен к учёту распространённости окрасок, взглянул с высоты пегасьего полёта на землю этим летом, он был бы удивлён, насколько, оказывается, много кобыл и жеребцов салатовых, изумрудных и прочих подобных им оттенков. Причина была прозаической и невесёлой: засуха и ещё с полдюжины беспощадных природных бедствий выжелтили траву, опалили кусты и высосали вместе с влагой жизнь из кустарников. Понивилль стоял, жёлт, бур и тих, и на этом фоне можно было с лёгкостью выделить сидящую на вершине одного из усеянных высохшими яблонями холмов седую зелёную кобылу. Грэнни Смит была одна. Она молчала, глядя на видневшиеся отсюда два надгробия и заодно прислушиваясь к слабо ворочающейся боли в глубине износившейся груди. Оранжевые её глаза беспокойно двигались. Удар от потери сразу единственного сына и его жены был велик, но они умерли не в то время, когда можно было безраздельно предаваться скорби, как полагается. Боль довольно скоро утихла под натиском голода и тяжёлой работы. В конце концов, у старухи ещё осталось три голодных рта, нужды которых, в отличие от памяти умерших, ждать не могли. Грэнни больше не проделывала далёкий путь до могил, предпочитая мысленно общаться с ними отсюда. С безопасного расстояния, чтобы снова не броситься на выпуклую насыпь земли над любимым сыном и не начать рыдать, как могут только старики, видевшие многое за свою жизнь и так больно ударенные ею на закате, едва расположившись на покой. Сняли изолирующий барьер, не дающий покинуть Понивилль ни его жителям, ни таинственной инфекции, так быстро выкосившей все растения и сделав их непригодными в пищу и заразными, и выяснилось, что он всё это время спасал пони от одной не менее ужасной напасти — аномальной жары. Селестия не могла объяснить это, утверждая, что способна только передвигать солнце, но не управлять его температурой, однако очевидцы рассказывали о том, как сильно время от времени пульсировал, едва не дребезжа, рог правительницы, и это явно пугало её саму, пусть она и пыталась это скрыть. В попытке изготовить облака, чтобы создать защитный полог, погодные фабрики исчерпали все запасы воды — и круг замкнулся. По крайней мере, так поговаривали старики, но Грэнни Смит склонна была верить им — они были её давними и надёжными друзьями. Старуха тряхнула головой, но не слишком активно, чтобы не схватить болезненную мигрень и не лопнуть оставшиеся капилляры в покрасневших от пролитых слёз глазах. Она направила разрозненные мысли в одно русло и даже отвела взгляд от могил своих жеребят, чтобы придумать, как помочь голодающим внукам. Ещё неизвестно, когда наладится жизнь. Эпплы растягивали запасы пищи и ту гуманитарную помощь, которую рискнули отправить недавно в Понивилль — привезший её поезд поначалу так и оставался на станции, потому что благотворители боялись, как бы он не увёз инфекцию из городка в тур по другим местам, — но даже по самым щедрым подсчётам Грэнни Смит этих крох могло хватить только на троих. А их было четверо. С тяжёлым сердцем старая земнопони возвратилась домой. Средняя внучка, Эпплджек, с пустым выражением на лице подметала пол. Не то, чтобы он был грязным: ей нужно было отвлечься от рези в животе. — Перо и бумагу подай, изюминка, — попросила Грэнни Смит, взгромождаясь на стул и смахивая невидимые крошки со столешницы, чтобы освободить себе место. — Хорошо, бабуль. Клан Эпплов охватывал всю Эквестрию, ответвляясь, запутываясь, но никогда не обрываясь. Старая кобыла принялась усердно вспоминать всех родственников, которые могли бы им помочь. Ответ пришёл лишь из Мэйнхеттена. Молодая чета Оранджей отошла от яблок и даже от груш, решив заниматься апельсинами, и более чем неплохо наладила дело: теперь эти пони считались одними из самых состоятельных во всём клане. И они были согласны помочь самым кардинальным способом: забрав к себе одного из жеребят и воспитав его, как своего. Кобылка — а это, исходя из письма, было единственным, что требовалось от Грэнни: прислать исключительно кого-нибудь из кобылок — будет расти в сытости и тепле, получит блестящее образование и тёплое место у камина жизни. Задумчиво поводив морщинистым подбородком и безуспешно продумав несколько дней, старуха всё же рассказала об этом Эпплджек и Биг Макинтошу. Эпплблум была слишком мала и чтобы понять, и чтобы перенести далёкое путешествие, если её старшие окажутся не против. Они внимательно слушали, тревожно переглядываясь. В их жеребячьих глазах мелькали то недоверие, то удивление, то откровенная враждебность. Преимущества этого предложения были очевидны. От этого выиграют все: Оранджи получат приёмного жеребёнка, который, в то же время, будет являться им родным; Эпплы получат необходимое освобождение в вопросах пищи и достаточно времени и возможностей, чтобы восстановиться после природных бедствий; а Эпплджек обретёт новую семью взамен утраченной. Но именно это заставляло маленькую кобылку, образно говоря, взвиться на дыбы. — Я не хочу предавать маму с папой, — хмурясь в стремлении сдержать слёзы, тихо проговорила она. — Оранджи — не моя семья. — Но они тоже будут тебя любить, — не пытаясь надавить, грустно ответила Грэнни. — К тому же, яблочко, это — единственный наш шанс не откинуть копыта и дотянуть до следующей осени. Глядишь, мать-природа будет к нам благосклоннее и уронит в подковы горстку яблок. А ты сможешь часто приезжать к нам на каникулы. Ты, сахарок, по-прежнему часть нашей семьи, с кем бы ты ни жила. Эпплджек замолчала и не заговаривала до следующего утра. Биг Мак слышал тихие всхлипывания и различал в темноте дрожь тонкого одеяла, почти улавливая звук сгрызаемых от нервов копыт. Он уже был готов защищать сестру перед бабулей и отстаивать её право остаться, несмотря ни на что, но утром веснушчатая кобылка вышла к очень символическому завтраку заметно повзрослевшей и спокойно сказала, что согласна отправиться в Мэйнхеттен. Всего несколько дней ушло на то, чтобы собрать нехитрые пожитки, и под скупые слёзы бабушки и брата Эпплджек уехала на телеге отправлявшихся туда же соседей к своей новой жизни, не зная, что на самом деле принесёт ей желание спасти семью от голодной смерти, а дядю и тётю — от бездетного одиночества.