Пролог
«Познавшим шторм — претит покой.» Дороти Паркер
***
»…несколькими неделями ранее без вести пропавшее в дебрях Имперского заповедника и в розыск отчаявшимся отцом и мужем поданное семейство Саринов, наконец было найдено шесть дней назад фермерами Кватча, вышедшими собирать урожай на поля у восточного подножия Городского холма. Безжалостные убийцы настигли молодую анвильскую ткачиху и обеих ее дочерей у пшеничных полей столицы графства, где те и встретили свой ужасный конец. Волею милостивых богов, одна из дочерей сумела пережить случившийся кошмар. Израненную и лишившуюся чувств девочку добрые фермеры доставили в Великую часовню Акатоша на попечение местному святому отцу. Тела же погибшей женщины и второго дитя, сопроводив молитвами Аркею, похоронили там же, где нашли, возведя на могилах аркеевы кресты. Едва весть о случившемся облетела графство, жители Кватча поторопились обратиться к местным властям с просьбой защитить их, в страхе перед кровожадными убийцами, могущими скрываться в городе. Как только о происшествии стало известно Легиону, были незамедлительно задействованы все силы для поимки чудовищ — тяжеловооруженный отряд легионеров-пехотинцев выдвинулся в леса Кватча. Поиски длились более суток, но виновные в столь жестоком и богомерзком деянии все же были найдены. Ими оказались дикие вервольфы, скрывавшиеся в самом сердце Имперского заповедника — как вскоре выяснилось, эта стая также была в ответе за десятки убитых голов крупного и мелкого рогатого скота, сожженные поля с несколькими домами и нападения на торговцев, легионеров-патрульных и охотников, сворачивавших с тракта Золотой дороги ближе к заповеднику. Вчера ночью был успешно проведен крупномасштабный рейд в логово этих омерзительных тварей, а после зачистки их логово выжгли дотла и засыпали. Потерь среди солдат нет. Адамус Филида, руководитель рейда, отличающийся храбростью и доблестью ветеран и гордость Имперского Легиона, опровергает слух, что одной или двум тварям удалось сбежать. Также Филида заявляет, что уничтоженная стая являлась одной из сильнейших общин ликантропов в Сиродиле, известная как Кровавый Коготь, и ее уничтожение сильно подкосило нечестивые силы ночных чудовищ, живущих в нашей стране. Кроме того, есть подозрения, что Кровавые Когти были как-то связаны с Темным Братством, небезызвестным обществом ассасинов-культистов, однако данная теория требует дополнительного расследования, чем и занимается Адамус сам лично. Как бы то ни было, стая уничтожена, и жители графства Кватч могут спать спокойно, не боясь стать следующими жертвами кровожадных зверей. Весь Анвил скорбит о потере столь любимых граждан, а граф Кватча, выражая свое сочувствие, пообещал предоставить эскорт сироте, выжившей в ту роковую ночь, в лучший приют Сиродила, откуда ее смогут забрать родственники. Легион и сам Император выражают глубочайшее соболезнование родственникам и друзьям погибших и обещают приложить все усилия, чтобы подобное впредь никогда не повторилось…» ВОРОНОЙ КУРЬЕР 418г. 3Э. 16д. месяца Огня Очага
***
Разверзся ад. Угольная ночь, затянутая беспокойной, густой тишиной, застывшей в воздухе непроницаемым покровом холодного, молочного тумана, вдруг воссияла ярче солнца. В один удар сердца благой сон жителей Бравила обратился кошмарным сном наяву, вспыхнувший кровавыми, с вкраплениями ядовито-желтого и жгуче-оранжевого, всполохами, взметнувшимися до самих небес. Извивающиеся подобно огненным змеям языки лизали закопченное, подернутое смоляными тучами вдруг так низко упавшее небо, отбрасывая на нем рыжие отсветы. Город утонул в проблесках янтарного пламени, едком дыме, серых хлопьях пепла и угольных тенях, пляшущих на затянутых болотной плесенью стенах покосившихся домов. Ужасный рокот разверзшейся геенны глушил наполненные ужасом и мольбами богам голоса, сливаясь в единый гомон с тревожными ударами колокола, будившего весь город, плесками воды из ведер и треском прожженного дерева, что ломался под пятой огня, будто фазаньи косточки, и погребал под собой кричащие тела. Жар, лившийся волнами по узким улицам города бандитов, трепал болотную траву и развешенное белье, высушивая тех в мгновенье ока. Казалось, здесь разверзся сам Обливион… — Воды! Воды, скорее! — беспокойный, срывающийся на хрип голос воскликнул где-то за спиной. — Кто-нибудь, уводите детей! Тяжелый толчок в плечо вызвал болезненный вскрик и сбил с ног, поваливая на твердую землю, нагретую беснующейся стихией огня и оттого взметнувшуюся в воздух пыльными клубами. Потерев ушиб, остроухий ребенок, чуть больше десяти весен отроду, поднялся на свои короткие, исцарапанные ноги и отступил назад, в угольные тени, пляшущие в щели между домами. Тут безопасно, тихо и прохладно, тьма укутывает густым саваном, ограждая от хаоса, беснующегося всего в шаге, непроницаемым барьером. Она стояла и широко распахнутыми глазами, не моргая, глядела, как голодное пламя сжирает трещащие стены «Пансионата Доброй Надежды», как носятся, точно испуганные крысы, люди, как льется с вскинутых бадей и ведер зеленая, вонючая вода из канала. Но огню она нипочем — он ревет, беснуется, лижет почерневшие кости горящего здания, перепрыгивает пламенным хвостом на поросшие мхом черепичные крыши соседних домишек, тянется к людям, бегущим прочь и их добру, что они отчаянно выкидывают в окна, надеясь спасти. Раздавшийся истошный вопль осколком стекла резал слух, вынуждая хмурить брови и зажимать обвисшие уши измазанными сажей руками. То была одна из нянечек, та, что порола розгами до крови и проклинала именем доброй Мары. Ее черный силуэт, мечущийся и потерявшийся, захваченный в ловушку прожорливым, рокочущим огнем, кидался из стороны в сторону, обгорелыми угольками рук пытался пробиться сквозь стены, но они, хоть изрядно изъеденные пламенем, не поддавались. Темная фигура, размытая миражем, испустила полный отчаянья и неверия в собственную судьбу вопль, прежде чем свернуться калачом под пылающий покрывалом и обваливающейся крышей. Девочка смотрела, накрытая непроницаемыми, дрожащими тенями, смотрела, не дрожа и не отворачиваясь, на то, как катятся алые волны под самими небесами, изрыгая сгустки янтарных искр, чем-то напоминавших веселящихся огненных жучков. Нагретый ветер трепал опаленные волосы и закопченные подола длинной льняной рубахи, криво оборванной чуть ниже колен, поцарапанных и побитых во время побега. Некоторые из синяков не сошли еще с последнего наказания, отчетливо маячившего в памяти: вострые камни под коленями, заплесневелый угол, запах пыли и долгие часы молчаливого смирения и обиды в темной, пустой комнате. Обиды, которая въелась в сердце, будто выжженная каленым клеймом. Обида, которая триумфовала, глядя, как рушиться под гнетом огненных языков тюрьма, разделившая ржавыми прутьями на окнах, увитыми пожухшей ипомеей, простирающуюся до горизонта свободу и темноту скрипучего приюта на два мира. Подобно фениксу, обида умирала и перерождалась в восторг, расправивший рыжие крылья над поникшим Бравилом, восторг, казавшийся таким неуместным здесь, среди криков боли и запаха смерти. Неуместным и грешным, как сказала бы старуха Мотесса Верениус, но уже не скажет, потому как лежит в сырой илистой земле на кладбище за Часовней милосердной Мары и не видит, как горит ее детище, ее любимый приют. Даже немного жаль, что эту прослывшую в окрестностях ведьмой и шлюхой «праведницу» не настигло очистительное пламя, что сейчас поедало весь бедняцкий район… И вроде бы стыдно должно быть за подобные мысли, но на сердце, как ни странно, было прохладно и даже легко. Казалось, лишь сама тьма, клубившаяся в закоулках, не осуждала, даже одобряла, укрывая от мечущихся людей и дикого пламени смоляной стеной. Юркнув в угольную черноту, лившуюся промеж узких переулков, ребенок побежал, цепляясь босыми ногами за камни и траву, туда, к воротам настежь, где черной, прохладной ночью в свои объятия зовет свобода. Свобода… а с нею — одиночество, страх и голод. Ничтожная цена за то, чтобы самой решать что, как и когда делать со своей жизнью. Тьма охотно пропускала, отгораживая оранжевые всполохи пожара, и будто даже подгоняла, легко неся ноги в нужном направлении, как течение ручья. Тьма эта скалилась довольно, хищно, будто наевшийся невинными агнцами лев, укутывая и толкая вперед, лишая чувства страха и вины. Вины?.. Не ее вины, что печь дала искру, упавшую на горсть небрежно брошенных на пол дров и пепел под ней. Так в чем ее вина? В том, что именно сегодня, именно сейчас она обнаружила заднюю дверь на кухне отпертой и ступила за порог, на волю? Нет, нет никакой вины. Лишь случайность, удачная и своевременная. Тьма беззвездной ночи позвала, и девочка пошла, отозвалась, потянулась к темноте по ту сторону толстой дубовой двери, не взяв с собой ни узелка с едой, ни собственных вещей, в чем была одета вышла, лишь к груди под рубахой прижимался округлый камень, еще, как казалось, хранивший тепло материнских рук. Пускай горят ее игрушки, книжки и одежка вместе со всем клятым приютом, пускай горит ее прошлая жизнь и обращается в пепел, кружащийся под почерневшим небом будто снег. Не жалко, ничего не жалко! Счастливая Пожилая Леди вынырнула из-за угла, в отсветах пламени и пляшущих тенях казавшаяся дьволицей, окруженной страшными когтистыми гомункулами. С каким-то одобрением и даже материнской нежностью в каменном взгляде проводила она дитя, торопящееся навстречу своей судьбе. Девочка не задержалась, не стала лезть на самый верх статуи, дабы поцеловать ту в каменную, шершавую щеку на удачу, как учили обычаи этого города. Не ко времени и не к месту, ведь в кои то веки Леди ей улыбнулась, даровав удачу в эту ночь, наполненную запахом гари, паленого мяса, смерти и свободы. У самых ворот она на миг обернулась, дабы проститься без горечи в сердце с местом, что никогда не называла домом… и застыла столбом, не в силах отвести взгляда. Длинная, черная тень вытянулась на дороге, на фоне ярко-оранжевого огненного облака, рокотавшего на том берегу, развевая рваный плащ на горячем ветру. Сама тьма клубилась у ее ног, будто ощетинившийся ручной зверь, настолько густая и холодная, что, казалось, сам огонь ее убоялся. Тень эта, ни сравни вестник самой Смерти, явившийся с самого загробного мира, стояла недвижно, ровно, едва колыхаясь. Трудно сказать, было ли у этого фантома лицо, но леденящая жуть сковала сердце ребенка, когда тот осознал, что дьявольская тень глядит на нее пристально, прямо в самую душу. Глядит так, будто знает. Невесть сколько времени девчонка и таинственная фигура тьмы глядели так друг на друга — казалось, время замерло, повиснув в воздухе напряженной, звенящей тишиной, лишенной треска горящей древесины и воплей напуганных людей. Огненный саван пестрел на заднем фоне, по воздуху медленно плыли алые искорки, чем-то напомнившие золотых рыбок в пруду, высушенная трава лениво колыхалась в такт подолам сотканного из самой тьмы плаща. Вдруг тень кивнула, то ли одобряя, то ли давая разрешение и… пропала. Растаяла, растеклась черным туманом по грязи и шершавым стенам старых болотных домишек, просочилась в землю и испарилась как дым на ветру. Будто очнувшись ото сна, девочка тряхнула головой и понеслась бежать прочь, напуганная увиденным. Уж не сама ли Смерть за ней пришла? Короткие ноги, побитые и поцарапанные, несли вперед, через ворота, по прогнившему и скользкому дереву моста. Глаза неотрывно глядели на сливающиеся воедино темно-синие силуэты деревьев, разрезанные белой нитью дороги, убегающей вдаль. Бежать, бежать без оглядки, не останавливаясь ни на миг, иначе… иначе что-то непоправимое и страшное произойдет. — Эй, малый! Ты куда бежишь? Иди домой! — воскликнул пожилой стражник на воротах, не покинувший поста даже в столь ужасный день, дабы никто злонравный в город не проник. — Ты ж погибнешь там! Но девочка не обернулась, не сбавила шагу, она бежала, не чувствуя усталости, гонимая бурлящей кровью и восторгом, так резко заменившим страх. Восторгом от того, сколь прекрасно было ощущение холодного ветра в волосах, росы на голенях и мокрой земли под стопами. Никто не кричал в след, не требовал вернуться сию же секунду, грозя розгами и голодом, никто не гнался и не бранил, не пытался поймать и поколотить. Пылающий «Пансионат Доброй Надежды» с треском, слышимым даже отсюда, рушился и по частям падал в вонючую, зеленую жижу канальной воды, а вместе с ним рушились все страхи остаться в той клетке навсегда. Алая зарница отдалялась, превращаясь в блеклое пятно света на смоляном небе, угольная тьма, наполненная шорохами и прохладой — приближалась с каждым шагом, а с нею и бескрайний простор Тамриэля, раскинувшегося вокруг сколько глаза достают. Черный ветер, холодный и свежий, дул в спину, гоня ноги вперед и вперед. Над головою Змей выполз из-за Тени и теперь тянулся по смоляному небосклону, улыбаясь своей подопечной улыбкой мириадов звезд.
