Осеменяющие пальцы, или Прочесть фикбук и не сойти с ума

После неуместной реплики Свон о лютне разговор быстро увядает. «К чему это было? Ведь клялась, что и на пороге не появится, — с подозрением думает Реджина. — Никому нельзя верить. Стоит только запустить в особняк это… недоразумение, и сразу начнется: раскиданные кроссовки, чипсы, подобранные щеночки и котятки… плавали, то есть читали, знаем!» — Давайте попросим счет, — предлагает она. Эмма кивает и делает жест Руби. Реджине кажется, что перед глазами все подергивается тонкой рябью, и она моргает, чтобы неприятное ощущение прошло. — Что это с ней? — шипит Эмма. Реджина бросает взгляд в направлении, куда таращится Свон. — Официантка несет нам счет, — снисходительно поясняет она. — А вы еще и подслеповаты? Как только медкомиссию-то при приеме на работу прошли… Волчица подходит к их столику, и Реджина внезапно замечает в ее левой руке горящую свечу. — Мисс Лукас, — осторожно спрашивает Реджина, — разве было предупреждение об отключении электричества? — А? Нет! — широко улыбаясь, отвечает она. — Просто меня вдруг словно что-то дернуло подержать вам свечку. — Что-о?! — Реджина, подожди, — останавливает ее Эмма. — Вот, Руби, возьми деньги, сдачи не надо, и постарайся отдохнуть сегодня побольше, ладно? Волчица неуверенно кивает. — Как она могла ляпнуть такое! — кипятится Реджина, когда они выходят из кафе. — Ну, в фанфиках она обычно поддерживает нас, — задумчиво говорит Свон. — Но мы-то не в фанфике! — резонно замечает Реджина. — И нет никаких «нас»! — Разумеется. Может, приближающееся полнолуние на нее так влияет? — Наверное, — произносит мадам мэр. — Ладно, Свон, мне пора. Спасибо… за попытку помочь… и… — ее голос пресекается, — вообще. Эмма вежливо кивает, и начинает уже поворачиваться, как вдруг Реджина поднимает руки и заботливо поправляет ей шарф. — Реджина? Что ты… делаешь?! — На улице холодно. Не хватало еще, чтобы шериф города свалился с простудой. — Хм-м. Спасибо, — растерянно благодарит ее Свон. — Но вообще-то это как бы… раздражает, — неожиданно рявкает она. — Как во всех этих историях, где ты ведешь себя со мной, как с ребенком! Я не ребенок! — воинственно тряся головой, заключает шериф, и пушистый помпон на ее шапке прыгает и бьется о темя. — Это не я! — спешит откреститься Реджина. — Это все мой дурацкий клон! Почему-то ей дико нравится называть вас ребенком и тут же залезать к вам в трусы! Это вообще мрак! Сделали из меня какую-то извращенку… Эмма чувствует стыд за свою вспышку, и, покраснев, она умоляюще произносит: — Я понимаю… правда. Извини меня, хорошо? — Ладно, Свон. И, чтобы вы не обвиняли меня непонятно в чем, — Реджина резко выдыхает, — в некоторых историях я действительно проявляю заботу не только о Генри, но и… о других людях, и, наверное, я подумала, что иногда… можно… — Быть милой? — шепотом спрашивает Эмма. Щеки Реджины заливает румянец, и Свон захлебывается от нахлынувшей нежности. — Реджина, — говорит она и просяще заглядывает в карие глаза, — может, прогуляемся немного по городу? Они чинно идут по Мэйн-стрит, когда вдруг что-то шмякается на куртку Эммы. — Чертовы птицы! — ворчит она, стряхивая с плеча что-то желто-коричневое, слегка влажное, но не текучее, а почему-то упругое. — Я бы не была столь уверена, шериф, — сардонически замечает Реджина. — Ведь мы в Сторибруке. Может, это собратья вашего бывшенького. — Вот только не надо про Уолша, — хмурится Свон, но на всякий случай кидает опасливый взгляд на небо. — Что за фигня?! Реджина, бегом отсюда! — вопит она в панике. Реджина удивленно задирает голову, но Эмма тянет ее за рукав пальто, и вот они уже несутся к ближайшему дому и успевают спрятаться под его козырьком до того, как странные градины обрушиваются сплошным коричневым потоком с небес, чтобы, отскакивая от земли и разлетаясь в стороны, студенистой массой покрыть городские улицы. — Да что же это? — дрожащим голосом спрашивает Эмма, наблюдая за разбушевавшейся стихией. — Как, вы не узнаете? — издевательски спрашивает мадам мэр. — Это же они… — Щенячьи глазки! — одновременно с Реджиной выдыхает внезапно прозревшая Свон. — В тех историях они упоминались по крайней мере… — Пять тысяч раз, — сурово кивает мадам мэр. — Это что, новое проклятие какое-то? — беспомощно спрашивает Свон, наблюдая за понемногу стихающим дождем из щенячьих глазок. — Сначала Руби, потом вот это… — Вы посмотрели на меня… слишком уж умилительно перед тем, как пригласить на прогулку, — припоминает Реджина и осуждающе качает головой. — Позвоните-ка мисс Лукас, спросите, о чем она думала, прежде чем совершить свой… оскорбительный выход со свечой. Эмме хочется заметить, что шериф здесь она, но мысль Реджины кажется разумной, и Свон без лишних разговоров достает смартфон и проводит по нему для разблокировки экрана. — Странно, заставка поменялась, — бормочет она. — Что случилось с тем симпатичным одуванчиком? Реджина кидает нарочито незаинтересованный взгляд на экран и нервно вздрагивает, приметив на заставке идиотски улыбающуюся Свон, сладко прижмурившегося Генри и собственную сияющую физиономию. — Мы не делали этот снимок, — осторожно замечает она, — не в этой жизни. — Знаю, — глухо отвечает Свон. — Но в тех, других жизнях у меня никогда не было иной заставки. — Смените, — требует Реджина. — Не хочу, чтобы ваши жирные от пончиков пальцы целыми днями тыкали мне в лицо. Эмма неопределенно пожимает плечом, показывая, что уже звонит Руби, и нажимает на громкую связь. — Соскучилась? — слышится в трубке игривый голос. — Значит, мадам мэр тебя уже отшила? Жа-аль, вы так мило смотрелись вдвоем за столиком, что я уже начала прикидывать, когда вы поженитесь и сколько запросить с вас за аренду кафе на свадьбу… — Спасибо, Руби, я тебе потом перезвоню, — осипшим голосом говорит Эмма и завершает звонок. — Осадки из собачьих органов зрения закончились, — сухо замечает Реджина. — Пойдемте, шериф, и, пожалуйста, больше не смотрите на меня так. Реджина делает взмах рукой, чтобы очистить улицу от студенистых ошметков, и они выходят из спасительного укрытия, однако не успевают сделать и двадцати шагов, как замечают идущую навстречу Снежку, активно жестикулирующую и разговаривающую с самой собой. — Какое-то у меня предчувствие нехорошее, — шепчет Реджина. — Я смогу защитить тебя, моя Королева! — с пафосом восклицает Свон и, оторопев, прикусывает язык. Реджина не успевает отреагировать на это странное заявление, потому что ее внимание полностью переключается на Снежку, выглядящую, как минимум, занятно: одна половина лица у нее искажена гневом, другая же сморщена в приторно-сладкой улыбке; правая рука сжата в кулак, а левая простирается в благословляющем жесте. — Это же инцест. Ты совращаешь мою дочь. Свою приемную внучку. Мать вашего сына, — заученно говорит она, останавливаясь рядом. Внимательно посмотрев в изумленно раскрытые рты мадам мэр и дочери, она трясет головой и так же монотонно-назидательно продолжает: — Вы подходите друг другу, как никто и никогда не подходил друг другу. Надежды, мечты, девичьи грезы о любви. Ваши одиночество, страдания, общий сын. Счастливый конец, истинная любовь, истинная любовь, истинная лю… Не выдержав страдальчески-блаженного выражения на лице амбивалентной матери, Эмма немного трясет ее за руку, которая сжата в кулак. — Она заколдовала тебя, Эмма. Это очередная ее месть, — моргнув, нудит свое Снежка. — Бежим, — командует Свон, и они действительно бегут со всех ног прочь, насколько позволяют каблуки Реджины, а вслед им несется скрипучее: — Это же инцест. Ты совращаешь мою дочь. Свою приемную вну… — Реджина, Реджи-и-ина, надо что-то с этим делать! Это же… они с ума все посходили что ли? Это похлеще Коры и Зелены, вместе взятых! Ладно хоть Генри в колледже и не видит, что тут творится. Они запыхались и переходят на шаг. — Очевидно, что все дело в нас и в этих глупых историях. Нам надо выехать за городскую черту, а потом вернуться, — набрасывает план Реджина. — И Сторибрук перезагрузится? — с надеждой спрашивает Эмма. — Как зависшая винда? — Возможно. Ваша патрульная машина припаркована возле участка? — уточняет Реджина. — Пойдемте. В разбавленных светом фонарей сумерках они бредут к ратуше, бросая косые взгляды друг на друга. — Мне еще не понравилось в этих рассказах, — в отчаянных попытках найти нейтральную тему говорит Эмма, — что авторы то и дело упоминают о моих тонких губах. Сомнительное достоинство, правда ведь? — У вас действительно тонкие губы, — устало говорит Реджина, — и иногда, когда я смотрю на вас, то вспоминаю о строгом лике Богородицы на иконах византийского письма. — Эй, Реджина, — Эмма с неподдельной тревогой щелкает пальцами, — переключись, это тебе не «Счастливые начала»! — А… ну да, — словно просыпаясь, произносит Реджина. — Вот мы и пришли. Располагайтесь, мадам мэр. Они выезжают на окраину Сторибрука, когда Свон неожиданно разражается проникновенным спичем: — Может, тебе покажется это глупым, но я действительно обожаю твою лазанью, Реджина… И мне правда… правда очень жаль, что я не поверила в тебя в той ситуации с Арчи. Что касается Робина… это до сих пор мучит меня, и, может, поэтому я избегала лишний раз пересекаться с тобой, и, только прочитав все эти истории, я понимаю, как глупо и эгоистично вела себя. Ты действительно изменилась и так много страдала; ты как никто другой заслуживала дружбы, Реджина, а я даже не догадалась тебе ее предложить. В конце своего эмоционального монолога Эмма оборачивается к Реджине и видит в ее глазах потрясение и растерянность. Почувствовав себя неловко, она возвращает внимание дороге, и как раз вовремя: впереди показывается чья-то тень, и Эмма резко давит на педаль тормоза. — Свон! — возмущенно вскрикивает Реджина, спасенная от встречи с лобовым стеклом лишь благодаря ремню. — Что это?! — следом одновременно восклицают они. Эмма включает дальний свет, и, замирая от ужаса, они отчетливо видят, как материализуются впереди огромные стада оленей — маленьких, больших, с разной степенью ветвистости рогами, с пятнышками и без оных — смыкая все плотнее ряды, они заполняют собой все видимое пространство дорожного полотна. — Жутко-то как, Реджина, — жалобно хнычет Свон, — они… они… — Смотрят на нас, — ежится мадам мэр. — И как ошарашенно смотрят! — уточняет Эмма дрожащим голосом. — Реджина, ты можешь соорудить большой-большой файербол, чтобы его хватило на все поголовье? — А ну-ка выключите фары, — рявкает мадам мэр. Непонимающе посмотрев на Реджину, Эмма все-таки следует распоряжению руководства. В бледном свете уличных фонарей они с облегчением наблюдают, как олени растворяются без остатка в вечерних сумерках — так же внезапно, как и появились. — А! Они появились, потому что ты посмотрела на меня, как… — обвинительно начинает Свон. — А зато это ты подумала, что я смотрю на тебя, как… — Испуганный олень в свете фар, — обреченным хором произносят они. — И, похоже, что все пятнадцать, а то и двадцать тысяч этих тварей, которые упоминаются в историях о нас… — продолжает Эмма. — Одновременно выскочили на дорогу, — мрачно заканчивает Реджина. — И, кстати, это происшествие целиком на вашей совести. Ваши сожаления и извинения запоздали на несколько лет, так и не стоило упоминать о них, провоцируя меня на подобные взгляды. — Я больше не включу фары. Я еще слишком молода для инфаркта, — решительно заявляет Свон. — В какой-то из историй у вас был инфаркт… — вспоминает Реджина. — Не будем об этом! Ты что, не понимаешь, что в этом проклятом солярисном Сторибруке может в каждую минуту сбыться любая хрень, написанная о нас всеми теми ужасно жестокими людьми?! — Не буду, — послушно обещает Реджина. — По крайней мере, пока вы управляете автомобилем: все-таки это городская собственность. — Хотя бы так, — соглашается Эмма. — По Сторибруку мы проедем и без использования осветительных приборов, потому что фонари, слава нашему хозяйственному мэру, светят исправно. А завтра повторим попытку выехать из города, но только днем! — Договорились. Тогда отвезите меня сейчас домой, шериф. Реджина глубоко задумывается в дороге о механизме нового проклятия, так что замечает, что Свон привезла ее не на Миффлин-стрит, только когда служебный автомобиль останавливается у незнакомого многоквартирного дома. — Это не мой особняк, — говорит Реджина. — Да. Тут моя квартира, и я подумала… — В нашей ситуации, шериф, лучше бы вам вообще не думать. — Реджина, я живу тут уже пару месяцев, но ты у меня никогда не была и… — Я и в ваш с Крюком дом не часто захаживала, — замечает Реджина. — Сегодняшний мой визит к вам, после всего этого долгого безумного дня, был бы крайне нежелательным и неуместным. — Уф… Ладно, хорошо. Реджина, я знаю, что это глупо и странно, но… прошу, давай переночуем тут, а? Я вот прям задницей чувствую, что нельзя нам разъединяться, потому что ты ведь наверняка смотрела триллеры; так вот в них всегда самые кошмарные события случаются, когда герои расходятся по разным углам, и вот тогда выползает страшное и ужасное зло и… — Что вас испугало сегодня больше всего? — перебивает ее Реджина. — Олени, — тихо признается Свон. — Я чувствовала, как шевелятся волосы даже на тех местах, где их никогда не было. Хотя… если ночью мне позвонит мама, например, и начнет повторять весь тот бред противным механическим голосом, то… полагаю, это напугает меня похлеще другого «Звонка». Реджина молчит, и Эмма, отбросив гордость, умоляет: — Это всего на одну ночь, Реджина, и мы никому об этом не расскажем, я лягу на полу, даже на коврике могу, только пожалуйста, пожалуйста… ай! Что ты делаешь? — Загораживаю рукой вам глаза, шериф. Не хочу, чтобы на Сторибрук снова выпали осадки из щенячьих глазок. И — так и быть. Но только на одну ночь. Завтра мы положим этому конец. Так или иначе. — Спасибо, — Свон отстегивает ремень и давится следующими словами, очень похожими на «моя королева». Они выходят из машины, и гулкое пространство двора наполняется стуком каблуков и постепенно затихающим бархатистым голосом мадам мэр: — Но в ваших интересах, шериф, не делать ничего неуместного, а то я возьму да и посмотрю ненароком, словно у вас выросла вторая голова, и, учитывая в каком количестве рассказов использовано это дико смешное (первые три сотни раз) сравнение, на плечах вместо головы у вас будет кусок пузырчатого полиэтилена… С хлопком закрылась дверь парадного. Где-то вдалеке проскулил волк. Туча, состоящая из щенячьих глазок, зависла над домом в ожидании лучшего шанса.