Дом на берегу

Дэн проснулся в абсолютной темноте. Не той темноте, что бывает ночью в спальне — когда глаза постепенно привыкают и начинают различать контуры мебели, слабое свечение экранов, щель под дверью. Нет. Это была полная, осязаемая темнота, которая давила на глазные яблоки, словно плотная ткань. Он попытался пошевелиться — и его локти ударились о что-то твёрдое с обеих сторон. Сантиметрах в тридцати над лицом. Инстинктивно он поднял руки — и костяшки пальцев со стуком встретили препятствие. Дерево. Гладкое, холодное, пахнущее свежей древесиной и чем-то химическим. Лаком? Полиролью? Сердце ударило один раз — сильно, болезненно, словно пытаясь выбить рёбра изнутри. Гроб. Это был гроб. — Нет, — прошептал Дэн в темноту, и его собственный голос прозвучал глухо, мёртво, поглощённый тесным пространством. — Нет, нет, нет... Он задышал чаще. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным затхлостью. Каждый вдох давался труднее предыдущего — будто лёгкие наполняли не кислородом, а ватой. Спокойно. Это сон. Просто сон. Но руки его уже колотили по крышке — неистово, отчаянно. Щепки впивались под ногти. Кожа на костяшках лопалась, и он чувствовал горячую влагу крови, смешанную с холодным потом. — ПОМОГИТЕ! — заорал он, и крик отразился от стенок гроба, вернулся эхом, заполнил собой всё пространство, весь оставшийся воздух. — Я ЖИВОЙ! Я ЗДЕСЬ! ОТКРОЙТЕ! Тишина. Потом — звук. Тук. Тук. Тук-тук-тук. Сначала он обрадовался — кто-то услышал! Кто-то идёт! Но звук был не снаружи. Он был рядом. В темноте. В гробу с ним. Тук-тук-тук-тук-тук. Ритмичный. Настойчивый. Детский. И вдруг — детский смех. Заливистый, радостный, невинный. — Дэни, — прошептал голос совсем рядом с его ухом, и Дэн почувствовал прикосновение маленькой ладошки к своей щеке. Ледяной. Влажной. — Дик? — выдохнул он, и горло сжалось так, что стало невозможно дышать. — Нашёл! — весело объявил голос брата. — Ты проиграл, Дэни. Я тебя нашёл первым. Маленькие пальцы сжались на его горле. — Теперь твоя очередь прятаться. Навсегда. Дэн рванулся, пытаясь сбросить невидимые руки, и его голова ударилась о крышку. Боль пронзила череп. Он зажмурился — и когда открыл глаза, то увидел свет. Узкую, тонкую полоску света между досками. Значит, гроб не закопан. Ещё есть время. Он навалился всем весом на крышку, упираясь ногами в дно. Дерево скрипнуло. Ещё. Ещё! Крышка поддалась — и на лицо хлынул холодный воздух, такой желанный, что Дэн жадно глотал его, как умирающий от жажды глотает воду. Он выбрался из гроба, упал на четвереньки, вдыхая, вдыхая, вдыхая... И понял, где находится. Склеп. Старый семейный склеп. Каменные стены, покрытые плесенью и потёками. Низкий сводчатый потолок. Вдоль стен — ниши с гробами. Один из них — его собственный — стоял посреди помещения, открытый, ждущий. На крышке гроба мелом было выведено: ДЭНИЭЛ ФОКС 1995 — 2024 ВИНОВЕН — Нет, — прошептал Дэн, пятясь к двери. — Я не умер. Я не... Дверь распахнулась. В проёме стояла женщина. Та самая. С платформы метро. Только теперь её лицо было размазано по черепу, левая рука висела под неестественным углом, а из уха текла тёмная жидкость. — Следуй за мной, — повторила она тем же монотонным голосом. — Иначе произойдёт нечто непоправимое. — Ты мертва! — выкрикнул Дэн. — Ты упала! Это был несчастный случай! — Был? — Женщина склонила голову набок, и шейные позвонки хрустнули. — Или будет? Она шагнула вперёд — и Дэн, не в силах больше выносить её вид, развернулся и рванул в противоположную сторону склепа, туда, где в стене виднелся узкий проход. Он бежал по каменному коридору, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Позади раздавался цокот каблуков — размеренный, неумолимый. Цок. Цок. Цок. Коридор становился уже. Стены сжимались. Дэн протискивался боком, царапая плечи о камень, и вдруг понял, что застрял. Стены сдавливали грудную клетку. Рёбра трещали. Лёгкие сжимались. — Помоги... те... — прохрипел он, и из горла вырвался хрип, булькающий, захлёбывающийся. Вода. В лёгких была вода. Как у Даны. Он тонул. На суше. В каменном гробу коридора. Его сестра утонула в море, когда им было пятнадцать. Спасатели нашли её через два дня — вздувшуюся, объеденную крабами. Дэн тогда не пошёл на опознание. Побоялся. А теперь чувствовал её смерть. Изнутри. Холодная солёная вода заполняла рот, нос, лёгкие. Водоросли обвивали лодыжки. Что-то скользкое касалось лица. Он закричал — и захлебнулся.

***

— МИСТЕР ФОКС! Дэн распахнул глаза, и яркий свет больничных ламп обжёг сетчатку. Он рывком сел на кровати, широко разинув рот, судорожно хватая воздух. Датчик на пальце бешено пищал. Руки медсестры — тёплые, живые — придерживали его за плечи. — Дышите! Медленно! Вы в безопасности! Безопасности. Безопасности? Дэн обвёл взглядом палату. Белые стены. Капельница. Монитор с ровной линией пульса — теперь уже успокаивающегося. Реальность. Это была реальность. — Сколько я... — прохрипел он. — Три дня, — мягко ответила медсестра, азиатка средних лет с усталыми добрыми глазами. — У вас была черепно-мозговая травма. Перелом ноги. Вы попали в аварию. Помните? Авария. Да. Он вёл машину. Мери была рядом. Они ссорились. Она кричала, что он эгоист, что думает только о своей карьере танцовщика. Он отвлёкся. Не заметил грузовик. — Мери... — прошептал он. Лицо медсестры изменилось. Сочувствие и боль отразились в её взгляде раньше, чем она произнесла: — Мне очень жаль. ---   Доктор Кэрролл был пожилым мужчиной с сединой в бороде и манерами школьного учителя — строгими, но не жестокими. — Кости срослись хорошо, — сказал он, изучая рентгеновский снимок на светящемся экране. — Однако... Это «однако» перечеркнуло будущее. — Повреждение связок коленного сустава серьёзное. Для обычной жизни — проблем не будет. Может, лёгкая хромота в дождливую погоду. Но профессиональные танцы... Боюсь, это исключено. Дэн сидел на краю больничной койки, уставившись в пол. Где-то глубоко внутри должна была бушевать буря — гнев, отчаяние, ярость. Но он чувствовал только пустоту. Холодную. Всепоглощающую. — Есть психолог, с которым я могу вас свести, — продолжал доктор. — После такой травмы нормально испытывать... — Не нужно, — тихо ответил Дэн. Что может сказать психолог человеку, который убил свою девушку и похоронил собственное будущее в одночасье? Родители Мери не пришли. Прислали адвоката с извещением о гражданском иске. Дэн подписал всё, что нужно, не читая. Какая разница? Выписавшись, он сунул костыли в багажник такси и поехал к себе в квартиру. По дороге включил радио — и замер. «...женщина бросилась под поезд на станции метро "Кингс-Кросс". Личность погибшей установлена — Донна Блэк, 34 года. Полиция расценивает инцидент как самоубийство...» Дэн выключил радио дрожащей рукой. Это было три дня назад. Когда ты был в коме. Значит, ты не мог её... Она не могла... Это был сон. Просто сон. Но почему он помнил её лицо так отчётливо? Почему помнил цвет её помады — тёмно-бордовый, почти чёрный? Текстуру её пальто — твид в мелкую клетку? — Остановите, — велел он водителю. Вышел, прихрамывая, зашёл в первый попавшийся магазин и купил все вечерние газеты. В одной из них была фотография. Донна Блэк. Та самая женщина. Он никогда её раньше не видел. Откуда она могла присниться?

***

Дэн не мог оставаться в Лондоне. Квартира пропиталась присутствием Мери — её запахом (ваниль и кофе), её вещами (косметика в ванной, книги на полке), её отсутствием, которое звучало громче любого присутствия. Он собрал чемодан и поехал в Саутси, в родительский дом на берегу моря. Дом встретил его тишиной. Трёхэтажный викторианский особняк, выкрашенный в бледно-серый цвет, стоял в конце улицы, огороженный чугунной решёткой, на которой витиевато переплетались инициалы: F.F. — Fox Family. Семья Фоксов. Которой больше не существовало. Дик — мёртв. Задохнулся в сундуке на чердаке, играя в прятки. Ему было семь. Дана — утонула. Пошла купаться в шторм, не послушав предупреждений. Ей было пятнадцать. Отец — повесился. В гостиной. Мать нашла его через три дня. Дэну было восемнадцать. Мать — умерла от рака. Через полгода после отца. Как будто тело решило, что бороться больше не за что. А Дэн уехал. Сбежал в Лондон, в танцевальную академию, в карьеру, в жизнь, где не было призраков. Думал, что сбежал. Он открыл дверь старым ключом, который мать передала ему перед смертью, и переступил порог. Пахло пылью и сыростью. Мебель стояла, накрытая белыми простынями — призраки мебели. Последний квартиросъёмщик, художник, уехал полгода назад, и с тех пор дом пустовал. Дэн включил свет — и лампочка в прихожей мигнула, затрещала и погасла. — Отлично, — пробормотал он. Достал телефон, включ Каждый шаг отдавался эхом. Деревянный пол скрипел под ногами — те же доски, по которым он бегал ребёнком, по которым бегали его брат и сестра. Дэн остановился у лестницы, ведущей наверх, и посмотрел на портрет, висевший на стене. Семейное фото. Последнее. Отец — высокий, с тёмными волосами и усталой улыбкой. Мать — хрупкая, светловолосая, с руками, сложенными на коленях. И четверо детей: Дэн, Дик, Дана и... Он вгляделся в четвёртую фигуру — маленькую девочку в белом платье, стоящую позади остальных. Её лицо было размыто, будто кто-то специально замазал его на плёнке. Кто это? У них было только трое детей. Тройня. Дик и Дана родились на две минуты раньше Дэна. Мать всегда шутила, что он опоздал даже на собственное рождение. Так кто эта девочка? Он поднёс телефон ближе к фотографии. Лицо девочки оставалось размытым пятном, но в отражении стекла он заметил что-то ещё — надпись, процарапанную на раме изнутри: НЕ ЗАБЫВАЙ ЭМИЛИ Холодок пробежал по спине. Эмили? Он никого с таким именем не знал. В семье никогда не было... Из подвала донёсся звук. Тонкий. Жалобный. Мяу. Дэн замер. Кошка? В заброшенном доме? Мяу-у-у. Он спустился по лестнице в подвал, освещая путь фонариком телефона. Ступени были склизкими от сырости. Пахло плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, тошнотворным. Запахом разложения. В углу подвала, сжавшись в комок, сидела кошка. Облезлая, серая, с проплешинами на боках. Она смотрела на Дэна зелёными, почти светящимися глазами — и не на него. *Мимо*. Чуть левее. За его плечо. — Привет, — тихо сказал Дэн, приседая. — Ты тут одна? Кошка зашипела. Не на него. На то, что было позади него. Дэн медленно обернулся, направляя свет телефона в темноту. Ничего. Только старые коробки, покрытые паутиной. Садовый инвентарь. Велосипед Даны, ржавый и погнутый. И сундук. Тот самый. Дэн узнал его мгновенно, хотя не видел двадцать лет. Огромный дубовый сундук с коваными петлями и замком в виде львиной головы. Тот самый, в котором задохнулся Дик. Отец хотел его сжечь, но не успел. — Зачем ты здесь? — прошептал Дэн. Сундук стоял в центре подвала, как алтарь. Вокруг него на полу мелом был нарисован круг, а по окружности — символы, которых Дэн не узнавал. Они выглядели древними, неправильными, *нечеловеческими*. Крышка сундука была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. На пару сантиметров. Из щели сочился слабый зеленоватый свет. И детский смех. — Дэ-э-эни, — пропел голос Дика. — Иди сюда. Посмотри, что я нашёл. — Нет, — выдохнул Дэн, пятясь к лестнице. — Не уходи, — голос стал серьёзнее, старше. — Ты же обещал. Обещал не бросать меня. — Я не... — ОБЕЩАЛ! Крышка сундука распахнулась — и оттуда хлынул свет, ослепительный, режущий глаза. Дэн закрыл лицо руками, но свет проникал сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь кожу. И вдруг — темнота. Абсолютная. Он опустил руки. Подвал исчез. Сундук исчез. Он стоял посреди *ничего* — бесконечной чёрной пустоты, где не было ни пола, ни потолка, ни стен. Только голоса. — Почему ты не спас меня? — спросила Дана. Её голос доносился справа. — Почему ты уехал? — спросил отец. Слева. — Почему ты жив, а мы нет? — спросила мать. Сзади. — Потому что я виноват, — прошептал Дэн, и слёзы потекли по щекам. — Во всём. Я виноват во всём. — Наконец-то, — произнёс четвёртый голос. Детский. Незнакомый. Девчачий. Перед ним материализовалась фигура. Маленькая девочка в белом платье, той самой с фотографии. Только теперь её лицо было видно отчётливо. Оно было его лицом. Его собственным лицом в возрасте семи лет, но женского пола. — Привет, Дэниэл, — сказала девочка, улыбаясь. — Я Эмили. Твоя сестра. Четвёртая из тройни. — Это невозможно, — выдохнул он. — Я умерла в утробе, — продолжала Эмили, подходя ближе. — На восьмом месяце. Мама родила троих живых детей и одного мёртвого. Меня. Они похоронили меня в саду, под яблоней. Без имени. Без надгробия. Как будто меня не существовало. — Я не знал... — Но я знала о тебе. О вас всех. Я смотрела. Из земли. Из темноты. Как вы растёте. Смеётесь. Живёте. А я гнию. Её лицо начало меняться — кожа чернела, отваливалась кусками, обнажая череп. — И я решила, — продолжала она, и голос стал гулким, многослойным, мёртвым, — что если я не могу жить, то и вы не должны. — Ты... это ты убила их? — прошептал Дэн. — Я освободила их. Как освобожу и тебя. — Эмили протянула костлявую ручку. — Пойдём со мной, братик. Под землю. В темноту. Там тихо. Там не больно. Там мы будем вместе. Навсегда. — Нет! Дэн развернулся и побежал. В никуда. В темноту. Но где-то впереди появилась точка света. Он бежал к ней, спотыкаясь, задыхаясь, а позади раздавался топот маленьких ножек и детский хихикающий голос: — Ты не убежишь, Дэни. Ты уже мёртв. Просто ещё не лёг в могилу.

***

Дэн очнулся на полу подвала. Телефон лежал рядом, экран разбит, но фонарик всё ещё горел, освещая потолок. Кошка сидела у него на груди, тяжело дыша, уставившись в его лицо. — Ты... спасла меня? — прохрипел он. Кошка спрыгнула и направилась к лестнице, оглянулась, будто приглашая следовать. Дэн поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле болит, будто он действительно бежал километры. Посмотрел на сундук. Он был закрыт. Круг с символами исчез. Но на крышке мелом было нацарапано: СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ТЫ НЕ ПРОСНЁШЬСЯ Дэн схватил кошку на руки и выбрался из подвала. Захлопнул дверь. Задвинул засов. Прислонился спиной к стене, тяжело дыша. Кошка мурлыкала, но продолжала смотреть через его плечо. На дверь подвала. Настороженно. Зрачки расширены до предела. — Хорошо, Принцесса, — прошептал Дэн, поглаживая её костлявую спину. — Будем держаться вместе. Договорились? Кошка лизнула его руку. Её язык был холодным, как лёд. И где-то внизу, в подвале, за запертой дверью, раздался тихий, нежный детский смех. И стук. Тук. Тук. Тук. Кто-то — или что-то — билось изнутри сундука, пытаясь выбраться.

***

Дэн не спал всю ночь. Сидел на кухне с включённым светом, кошка дремала у него на коленях, а он пил холодный чай, глядя в окно на сад. Там, у дальней изгороди, росла старая яблоня. Корявая, почти мёртвая. Мать говорила, что она не плодоносит с того года, как они переехали в этот дом. Это было тридцать лет назад. Под яблоней. С первыми лучами рассвета Дэн вышел в сад с лопатой, найденной в сарае. Кошка увязалась следом, трусила за ним по мокрой траве. Земля под яблоней была твёрдой, камениста. Дэн копал, игнорируя боль в ноге, в спине, в руках. Копал, пока лопата не ударилась о что-то твёрдое. Дерево. Он расчистил землю руками — и обнаружил крошечный гробик. Детский. Самодельный, грубо сколоченный из досок. Без украшений. Без надписей. С дрожащими руками Дэн поддел крышку ломом. Дерево поддалось с влажным хрустом. Внутри лежал скелет младенца. Крохотный. Хрупкий. В истлевших остатках белой ткани. И записка. Пожелтевшая, едва читаемая, написанная дрожащим почерком его матери: «Прости нас, Эмили. Мы не смогли. Мы испугались. Прости. Прости. Прости.» Дэн опустился на колени рядом с могилой. — Я не знал, — прошептал он. — Я не знал о тебе. Но теперь... теперь знаю. Ветер зашелестел листьями яблони — и Дэн поклялся бы, что услышал вздох. Облегчённый. Благодарный. — Я похороню тебя правильно. С именем. С надгробием. Я... Кошка внезапно взъерошилась, зашипела и прыгнула в сторону. Дэн обернулся — и увидел Донну Блэк. Она стояла в трёх метрах от него, у калитки сада. В той же одежде, что и на платформе метро. Лицо целое, не искорёженное. — Ты не должен был этого делать, — сказала она. — Ты... кто ты? — выдохнул Дэн. — Ты умерла. Я читал... — Я пыталась тебя предупредить. — Донна шагнула ближе, и там, где её нога касалась травы, растения чернели и сохли. — Пыталась увести. Но ты меня оттолкнул. — Это был несчастный случай! — Был? — Её глаза стали чёрными, полностью, от края до края. — Или будет? Время здесь не работает так, как ты думаешь, Дэниэл Фокс. Эмили сломала его. Сломала границу между живыми и мёртвыми. И теперь мы все застряли в петле. — Какой петле? — Ты думаешь, ты проснулся в больнице? — Донна засмеялась, и смех был как скрежет ржавого железа. — Ты всё ещё в гробу, Дэниэл. Всё это — твой последний сон перед смертью. И единственный способ выбраться... Она указала на открытую могилу Эмили. — ...это занять её место. — Что?! — Кто-то должен быть похоронен под яблоней. Таков контракт. Если не она — то ты. — Я не... Донна исчезла. Просто растаяла в воздухе, оставив только запах гари и металла. Дэн огляделся — и понял, что находится не в саду. Он стоял в центре гостиной своего старого дома, но всё изменилось. Стены были покрыты детскими рисунками — тысячами, десятками тысяч, наклеенными один поверх другого. Все изображали одно и то же: четверо детей, держащихся за руки. Трое нарисованы яркими красками, а четвёртый — серым карандашом, призрачный, почти невидимый. Кошка сидела на диване, вылизывая лапу, и когда она подняла голову, Дэн увидел, что её глаза стали человеческими. Карими. Знакомыми. — Мама? — прошептал он. Кошка моргнула — и превратилась в женщину. Его мать. Но не старую, умирающую от рака, а молодую, какой он помнил её из детства. В цветастом платье, с волосами, собранными в хвост. — Мой мальчик, — сказала она мягко. — Мой последний мальчик. — Это... это правда? Ты действительно здесь? — Настолько, насколько может быть здесь кто-то мёртвый. — Она подошла, погладила его по щеке. Её рука была тёплой. Живой. — Я пыталась тебя защитить. Приходила в образе кошки, чтобы ты не боялся. Но Эмили слишком сильна. Она питается виной. Твоей виной за Дика. Моей виной за неё. — Почему ты мне не рассказала о ней? Когда была жива? Мать опустила глаза. — Потому что я была трусихой. Мы с твоим отцом... мы испугались. Когда врачи сказали, что один из близнецов не выжил внутри меня, что мне нужно доносить остальных до срока, нося... нося мёртвого ребёнка... — Её голос дрогнул. — Это было чудовищно. Каждый день я чувствовала троих, живых, и одного мёртвого. И когда вас родили, она вышла последней. Крошечная. Серая. Холодная. — И вы похоронили её в саду. — Твой отец не хотел официального захоронения. Боялся вопросов. Осуждения. Мы были молодыми, глупыми, испуганными. — Слёзы потекли по её щекам. — И с того дня всё пошло не так. Дик стал видеть "воображаемого друга". Девочку в белом. Она звала его играть. И в тот день, когда он залез в сундук... — Это была она, — закончил Дэн. — Она хотела, чтобы он задохнулся. Чтобы почувствовал то же, что чувствовала она — не имея возможности дышать, будучи запертой в темноте. — Мать схватила его за руки. — А потом пришла за Даной. И за твоим отцом. И за мной. И теперь она пришла за тобой. — Как мне остановить её? — Ты не можешь её остановить. Она уже мертва. Но ты можешь её успокоить. — Мать посмотрела ему в глаза. — Признай её. Скажи вслух. Назови её сестрой. Дай ей то, чего она никогда не имела — место в семье. И тогда, возможно, она отпустит свой гнев. — Но Донна сказала... — Донна Блэк была одержима Эмили два года назад. Она попыталась предупредить тебя о том, что произойдёт, но была слишком поздно. Эмили использовала её тело, чтобы добраться до тебя. — Мать отступила, её фигура начала бледнеть, становиться прозрачной. — Я не могу оставаться долго. Граница рушится. Скоро все мёртвые придут в твой мир. Или все живые перейдут в наш. Если ты не сделаешь то, что должен. — Мама, подожди! Но она уже исчезла. Дэн остался один в гостиной, где рисунки на стенах начали шевелиться, оживать. Нарисованные дети выбирались из бумаги, их плоские тела обретали объём, и все они смотрели на Дэна пустыми глазницами. — Игра, — прошептали они хором. — Давай играть, Дэни. Как раньше.

***

Дэн побежал. Вверх по лестнице, в спальню — свою старую комнату. Захлопнул дверь, заперся. Комната была точно такой, какой он помнил её в детстве. Плакаты супергероев на стенах. Двухъярусная кровать, которую он делил с Диком. Полка с игрушками. И зеркало. Большое, во всю стену. Того, которого здесь никогда не было. Дэн подошёл к зеркалу — и увидел не своё отражение. Он увидел себя семилетним. Стоящим в этой же комнате. Рядом с ним стояли Дик и Дана, тоже дети. Они улыбались, махали ему. И четвёртая фигура. Девочка в белом платье. Эмили. Она не улыбалась. — Ты забыл, — сказала она. Её голос доносился не из зеркала, а из-за спины Дэна. Он обернулся — и она стояла там. В углу комнаты. Реальная. Осязаемая. Мёртвая. — Забыл меня, — продолжала Эмили. — Как забыли все. — Я не знал о тебе, — прошептал Дэн. — Как я мог забыть того, кого не знал? — Но ты чувствовал. — Она шагнула ближе, и температура в комнате упала так резко, что дыхание Дэна превратилось в пар. — Всегда чувствовал, что чего-то не хватает. Что кто-то должен быть рядом. Но не был. Ты просыпался ночью и оборачивался, ожидая увидеть кого-то. Помнишь? Он помнил. Боже, он помнил. То странное ощущение неполноты, которое преследовало его всю жизнь. Будто он потерял что-то важное, но не мог вспомнить что. — Я была там, — прошептала Эмили, теперь стоя в сантиметре от его лица. — Всегда. В тени. За дверью. Под кроватью. Я смотрела, как вы спите. Как играете. Как живёте. А я могла только смотреть. Из темноты. Из земли. Из небытия. — Мне жаль, — выдохнул Дэн, и слёзы покатились по его щекам. — Мне так жаль. Ты не заслуживала этого. — Жаль? — Её лицо исказилось. — ЖАЛЬ?! Твоя жалость не вернёт мне жизнь! Не даст мне вдохнуть! Не... — Но я могу дать тебе имя. — Дэн опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с ней. — Признать тебя. Сказать миру, что ты существовала. Что ты была моей сестрой. Четвёртой из четвёрки. Эмили Фокс. Ты была реальной. Ты была любимой. Даже если никто не знал этого. Эмили замерла. Её глаза — чёрные, бездонные — дрогнули. — Я установлю тебе надгробие, — продолжал Дэн. — С твоим именем. С датами. С надписью "любимая дочь и сестра". Я расскажу о тебе. Всем. Чтобы ты не была забыта. Никогда. Тишина. Долгая. Мучительная. А потом Эмили заплакала. Беззвучно. Черные слёзы текли по её мёртвому лицу, оставляя полосы, как копоть. — Я просто хотела быть частью семьи, — прошептала она. — Хотела, чтобы меня помнили. — И тебя будут помнить. Обещаю. — Дэн протянул руку. — Пожалуйста. Отпусти их. Отпусти нас. Мама, папа, Дик, Дана — они не виноваты. Я не виноват. Мы все жертвы. Жертвы страха и молчания. Эмили посмотрела на его руку. Медленно подняла свою — холодную, костлявую, детскую. Их пальцы соприкоснулись. И мир взорвался светом.

***

Дэн очнулся на полу спальни. Солнце светило в окно. Птицы пели. Пахло свежестью и... яблоками? Он поднялся, подошёл к окну. Во дворе, под старой яблоней, которая вчера была мёртвой, распускались белые цветы. Сотни, тысячи цветов, покрывающих каждую ветку. На кровати сидела кошка — настоящая, обычная, облезлая. Она смотрела на него янтарными глазами и мурлыкала. — Мама? — позвал Дэн тихо. Кошка моргнула, спрыгнула с кровати и вышла из комнаты. Дэн спустился вниз. Дом выглядел обычным — старым, запущенным, но не проклятым. Не страшным. Просто грустным. На кухонном столе лежала фотография. Та самая семейная. Но теперь лицо четвёртой девочки было чётким. Она улыбалась. Реальная. Признанная. И записка. Написанная детским почерком: «Спасибо, что вспомнил меня, братик. Теперь я могу спать. Мы все можем. Береги себя. И береги Принцессу. Она заслужила. С любовью, Эмили». Дэн сложил записку, положил в карман. Вышел в сад с лопатой и провёл весь день, приводя в порядок могилу Эмили. Выложил её камнями. Посадил вокруг цветы. Заказал надгробие по телефону. Когда солнце начало садиться, он сел у могилы, кошка свернулась у него на коленях, и он тихо рассказывал Эмили о своей жизни. О работе. О путешествиях. Об одиночестве. — Я тоже всегда чувствовал, что чего-то не хватает, — признался он. — Теперь знаю, чего. Тебя. Сестрёнка. Ветер зашелестел листьями яблони, и Дэн поклялся бы, что услышал детский смех. Радостный. Освобождённый. Он остался в доме ещё на неделю. Прибрался. Починил, что мог. Установил надгробие Эмили с надписью: ЭМИЛИ ФОКС Любимая дочь и сестра Никогда не будет забыта В последний день, перед отъездом, он зашёл в подвал. Сундук всё ещё стоял там, но теперь выглядел просто как старая мебель. Дэн открыл его — внутри были только детские игрушки. Безобидные. Покрытые пылью. На самом дне лежала маленькая белая кукла в платье. Дэн взял её, поднялся наверх и положил на могилу Эмили. — Чтобы тебе не было одиноко, — прошептал он. --- Эпилог Три месяца спустя Дэн вернулся в Лондон. Нашёл новую работу. Завёл кошку — назвал её Эмили. Начал ходить к психотерапевту, разбираться с травмами детства. Иногда, по ночам, он просыпался с ощущением, что кто-то стоит в дверях его спальни. Но когда включал свет — никого не было. Только кошка, сидящая на комоде, смотрящая в темноту коридора настороженно. И иногда, очень редко, он находил на холодильнике детские рисунки, которых не рисовал. Изображающие четверых детей, держащихся за руки. Все улыбаются. Он хранил их в отдельной папке, подписанной "Семья". Потому что теперь он помнил. Помнил всех четверых. И пока он помнил — они были живы. По-своему. --- КОНЕЦ ---