creme caramel

Пыльный паркет пахнет сыростью, старостью и почему-то кровью. Тэхен склоняется над ним низко, почти касаясь носом, и в его колени как будто впиваются сотни маленьких иголок, пускай он и точно знает, что их там нет. Хочется выблевать все свои внутренности, чтобы внутри ничего не осталось; даже все чертовы ребра, выпирающие и острые, – пускай и их не будет. – Ну ты долго там еще? – кто-то пытается выломать дверь, и так держащуюся еле-еле на петлях. Судя по голосу, это Кристина – одна из девочек, живущих в соседней комнате, рыжая и привычно тощая, а голос у нее такой писклявый, что с чужим спутать невозможно. – Вечером всем нужно в ванную, знаешь ли. Тэхен прокашливается хрипло и пытается подняться на ноги, царапая стены короткими ногтями и упираясь в них лопатками, чувствуя их безжизненный холод; откидывает голову назад и ловит взглядом размытый свет одинокой потолочной лампочки. Под криво наклеенными обоями наверняка чернеет столетняя плесень, которой в этой съемной квартире пропахли даже простыни. Тэхену все еще плевать, пускай он даже будет саму смерть вдыхать. Кристина первая распахивает дверь, стоит Тэхену только ухватиться ладонью за ручку, и недовольно смотрит в его истерзанное непреодолимой внутренней усталостью лицо. Тэхен бросает тихое и невнятное «Прости» и спешит скрыться в темноте коридора. Этой ночью он не может уснуть, потому что через тонкую стенку громко гремит музыка и без конца звучит звонкий девичий смех; даже кровать напротив пустует, в своей комнате Тэхен один – всем, кроме него, сегодня не до сна. Тэхен следит рассеянным взглядом за каплями дождя, которые мажут по стеклу и размывают вид на ночной Париж. Последнюю неделю льет беспрестанно – поздний сентябрь дает о себе знать. Тэхен даже жалел порой, что приехал строить карьеру и что-то делать со своей жизнью в такое неудачное время, когда вокруг только хандра да меланхолия, но это быстро прошло. Все быстро проходит. Зато спать здесь хочется бесконечно много, в этом затерянном пятиэтажном доме одного из спальных районов, откуда до Эйфелевой башни как до Марса пешком; здесь не пахнет вином и дорогим парфюмом и одной из ведущих столиц моды не веет от слова совсем. Но Тэхен привыкает; в разрушении – созидание, в разрушении – самопознание. Сонливость с головой накрывает. // – Подбородок чуть выше – вот так – и перестань улыбаться, черт тебя дери, это не семейное фото, – Тэхена ослепляет вспышкой фотоаппарата. Он приподнимает подбородок и прячет улыбку, невольно откидываясь на спинку бархатного дивана и представляя себя в номере люкс какого-нибудь Le Bristol; только здесь – все та же пыль да серость, а из роскоши разве что этот самый диван, шелковые ткани и шмотки от Chanel на костлявых моделях. – Прижми ее крепче к себе, ну же, будь раскованным. Тэхен сглатывает горьковатую слюну и придвигается ближе к сидящей рядом девушке – почти обнаженная, она чем-то напоминает ему Кристину; возможно, своей азартной улыбкой и странным живым огоньком в глазах. Тэхен в очередной раз отрезвляет себя тем, что все происходящее – не более чем его работа; ему нужно притворно обнимать эту безымянную модель, изображать восхищение ею и в какой-то мере страсть, потому что этого требует фотограф. «Прижми ее крепче к себе, ну же, будь раскованным». Никто не знает, что происходит за кулисами, когда на моделей накидывают халаты и велят выпить остывший кофе да отдохнуть. Никто не выворачивает происходящее наизнанку, никто не стремится рассмотреть тщательно все швы и поискать изъяны, заставить их выплыть на поверхность. Никто, кроме Тэхена. Работа модели – паршивая. Тэхен в этом аду варится с четырнадцати лет – того самого периода, когда детские мечты еще казались светлыми и исполнимыми, когда можно было без опаски желать роскошной жизни, работы в самых известных домах моды; Тэхен всегда хотел быть ведущей моделью на одном из показов Versace или Dior, однажды посмотреть на себя в зеркало и увидеть под нижними ресницами знаменитые черные точки подводкой, как у всех моделей Анны Суи. Сейчас Тэхену семнадцать, и он загибается от голода в одной из полуразваленных квартир в спальном районе Парижа; сейчас Тэхену семнадцать, и он чувствует, как его красота медленно убивает его. После короткого перерыва на чашку остывшего эспрессо, когда Тэхен успевает мило поболтать с несколькими незнакомыми моделями, его снова переодевают, заново красят, и все начинается по второму кругу; и так до вечера – около сотни одинаковых пятен, размазанный макияж на лице, помятые и совершенно не привлекательные к концу вечера шмотки, пропахшие потом и сигаретами, потому что Тэхен от нервов сбегает курить каждые пятнадцать минут. Фотограф прямо и честно говорит Тэхену, что он не справляется; а Тэхен боится спросить его имя – ему немного стыдно за то, что он даже не знает людей, с которыми работает. Тэхену рассказывают, что фотки получились безвкусными и второсортными, и уверяют в том, что якобы именно он в этом виноват; Тэхен уже научился слушать вполуха – он вежливо прощается со всеми, силится выдавить из себя легкую улыбку и почти бегом направляется прочь из здания. Вниз по ступенькам, так как лифт здесь сломан давно, – и уже через минуту перед ним оказывается шумная парижская улица, пестрящая витринами, где ценники с внушительными цифрами; здесь пахнет деньгами, и Тэхен вдыхает этот запах полной грудью – на остальное плевать. Когда Тэхен возвращается домой и устало падает на кровать с мыслью о том, что все девочки разбрелись по делам и он остался здесь совсем один, ему звонит его букер; Сокджин – строгий и требовательный, но одновременно с этим участливый и заботливый, каким годится быть любому человеку его профессии. И да, Тэхен чертовски удивился, когда месяц назад узнал в своем новом букере чистокровного корейца. Даже странно немного – вроде бы оба прилетели из Сеула, да вот только Тэхен – гораздо позже, и цели у него здесь совсем иные. Джин знает Париж как свои пять пальцев, а Тэхен за целый месяц даже ни разу к Эйфелевой башне не съездил – как-то не выпадало возможности; хотя, казалось бы, это – вообще первое, о чем должен думать здесь любой приезжий. – Да? – выдает Тэхен одновременно с зевком и вдруг отчетливо осознает, что сейчас он бы не отказался от нескольких дней крепкого беспробудного сна. – В следующий четверг снимаешься для L'Officiel, – чеканит Джин, и на фоне слышится шуршание бумаги, как будто он листает свой планнер с карандашными пометками, неоновыми закладками и пятнами от кофе. – Фотограф – важная шишка. Понравишься ему – и для тебя откроются многие двери. Тэхен фыркает, потирая кончик носа. – Не буду даже пытаться. – О да, это я уже слышал, – Джин неопределенно хмыкает, и шуршание затихает. – Важным шишкам нравятся сумасшедшие сучки, но больше чем создавать идеальный образ ты умеешь только его разрушать, солнце. Тэхен переворачивается на живот, приподнимается на локтях и утыкается взглядом в пошарпанную стену, придерживая мобильник плечом; Джин еще долго рассуждает о том, почему в этом бизнесе важно нравиться всем, рассказывает, как Тэхену лучше себя вести, чтобы задержаться в Париже, и в конце концов говорит, что ему пора на встречу, привычно желает удачи напоследок и отключается. Тэхен еще несколько минут держит телефон возле уха, пускай и в динамике теперь только звенящая тишина, и продолжает задумчиво рассматривать маленькие пятна и царапины на бумажных обоях; он вслушивается в звуки крайне чуждого ему, почти абсолютного спокойствия – в ванной не шумит вода, никто не хлопает дверями и не шаркает ногами по паркету, на кухне не кипит чайник и не звучат одновременно несколько писклявых девичьих голосков. Только за окном отдаленно шумят городские дороги, пока над Парижем вновь нависают грозовые тучи. Тэхен засыпает под раскаты грома, не удосужившись даже стянуть с себя кожанку; причем засыпает так крепко, что не просыпается даже от хлопков входной двери и от того, что на соседнюю кровать кто-то падает с драматично-усталым вздохом. Все начинается по новой – и шум, и голоса, и звонкий смех девочек; здесь все со всеми подружились, а Тэхен успел узнать только ту самую гнусную и ворчливую Кристину да ее белокурую землячку – кажется, Софию. Они, если Тэхену не изменяет память, из Польши. Первое время было очень трудно уживаться среди совсем незнакомых моделей, которых объединяет только одна большая мечта и ломанный английский; но Тэхен быстро стал своим – правда, на него до сих пор изредка косо поглядывают, когда он в одиночестве опустошает по две бутылки виски за ночь, а потом его долго тошнит за запертой дверью туалета, потому что алкогольная диета – штука не для всех подходящая. Во всяком случае Тэхен справляется. Убеждает себя в том, что справляется. // – Ты ломаешься, – в итоге Кристина видит его насквозь. – Твой букер что, совсем за тобой не следит? Он разве не понимает, что, если ты вдруг в обморок на фотосессии упадешь, достанется в первую очередь ему. А ты, судя по внешнему виду, не так уж и от этого далек. Ее ломанный английский – словно слой шумов на одной из частот старенького радиоприемника; Тэхен с трудом распознает слова, но когда понимает, о чем речь, то только устало вздыхает и продолжает рассматривать раскисшую заварку на дне своей грязной сервизной чашки. Кристина сидит напротив за маленьким кухонным столом, подперев подбородок ладонью, и жует морковные палочки. Тэхена сейчас тошнит даже от запаха свежих овощей, даже от звука хруста – он бросает на Кристину свой самый уничтожающий взгляд, и та, словно осознав свой косяк, виновато поджимает губы и отправляет остатки моркови в урну. «Ты ломаешься». – Я правда… паршиво выгляжу? – неуверенно спрашивает Тэхен. – Угу, – Кристина пытается быть осторожной, но она единственная из всех, кто говорит Тэхену правду прямо в лицо. Даже Сокджин иногда скрывает некоторые подробности, потому что якобы любой недостаток во внешности и самочувствии Тэхена – и его косяк тоже; Тэхен считает это полной ерундой – никто не может нести ответственность за его жизнь кроме него самого. Как Тэхен себя с собой ведет, так он себя и чувствует – все проще простого. – Прости, но это видно. Я слышала, у тебя скоро фотосессия для L'Officiel – если будешь выглядеть так, как сейчас, они отправят тебя домой еще до того, как позволят влезть в те дорогущие шмотки. И не сюда домой, а прямиком туда, откуда ты сюда пробился. Чуть позже Тэхен рассматривает себя в отражении грязного зеркала в ванной; сухая, с нездоровой бледностью кожа, выгоревшие волосы, неаккуратными прядями обрамляющие лицо, острые ключицы и длинные тонкие руки, совсем не похожие на мужские. Узкие запястья и костлявые пальцы, кривоватые ноги и узкие плечи; Тэхен как измученный жизнью ребенок, и кто может видеть в нем неземную красоту – ему совсем невдомек. Но да, было подобное, когда фотографы едва ли не падали к его ногам, делали несколько сотен кадров и расхваливали как могли. Называли иконой, восходящей звездой, азиатской версией Лаки Блу Смитта, но все это – такая ерунда, если честно; это было тогда, когда Тэхен только приехал в Париж и начал ходить на первые кастинги. Он сам себе казался моделью нарасхват – редким и ценным, бриллиантом среди кучки поддельных камней; но мечты быстро развеялись – Тэхен до сих пор продолжает ловить на себе восхищенные взгляды, но сейчас они уже не приносят былого удовлетворения. Куда интереснее, когда в грязь втаптывают, самооценку опускают до самого плинтуса и мысли о пуле в висок вызывают; куда интереснее, когда смотрят и рассуждают придирчиво и тем самым услужливо подсказывают, что он может в себе изменить. Тэхену больше не интересно, когда его боготворят, – ему нравится, когда его ненавидят.