creme caramel

В день той самой нашумевшей фотосессии для L'Officiel Тэхен с самого утра безбожно напивается; и ему даже не стыдно – он опустошает полбутылки Johnnie Walker Double Black и прыгает на скрипящей кровати в одном только белье да белых гольфах, сползших почти до щиколоток. На экране мобильника – около шести пропущенных от Джина, потому что через час Тэхену уже нужно быть на другом конце города; через час и ни минутой позже. В комнату несколько раз осторожно заглядывает Кристина, но тут же испуганно ныряет обратно в коридор, думая, что Тэхен ее не заметил; но Тэхен замечает все. Его соседка по комнате продолжает беспробудно спать даже тогда, когда Тэхен включает музыку в маленькой колонке на полную громкость, и он самую малость этой девушке завидует. Когда Тэхен выходит из душа и протирает полотенцем насквозь мокрые волосы, у него остается всего-навсего двадцать минут; он в спешке натягивает джинсы, джемпер и кеды, закидывает рюкзак на одно плечо и плюет на сушку волос. Когда он выбегает на улицу и пытается поймать такси, промозглый осенний ветер путается в мокрых прядях, и Тэхену даже становится холодно; иммунитет у него, к слову, ни к черту – так что будет неудивительно, если завтра Тэхен сляжет с простудой. Сокджину он звонит уже в машине; выслушивает тонну мата, в ответ на которую только снисходительно улыбается и коротко говорит, что уже едет, – и успевает сбросить до того, как Джин снова начинает кричать. За окнами проносятся бессонные парижские улицы – Тэхен цепляется взглядом за витрины и вывески, скользит пальцами по стеклу и поднимает голову к небу восторженно – снова неприветливому и серому. Его недолго отчитывают за опоздание, но Тэхен почти не слушает – молчаливо вытаскивает один наушник из уха и садится в отведенное кресло, пристально всматриваясь в свое отражение; в натертом до блеска стекле – безымянный мальчик с острыми скулами, уставший и бледный. Сейчас его настоящего скроют под тонной макияжа, нарисуют на нем все, что вздумается, как на холсте; а он будет покорно молчать и затаивать дыхание на отдельных моментах, потому что быть холстом – его работа. Тэхен переодевается в строгую рубашку, где вышитые на воротнике и манжетах цветы обрамляют его тонкую шею и запястья; потом ему велят присесть на мраморные ступеньки большого белого дома – кажется, такие здания Тэхен видел в туристических брошюрах про Грецию и Кипр. Выстиранная до хруста ткань словно раскраивает кожу тысячью маленьких лезвий; Тэхен морщится и постоянно пытается что-то поправить или одернуть, скользит запястьями по холодному мрамору и чувствует уже знакомую тяжесть на лице от непомерного количества макияжа. Ему говорят не двигаться и смотреть в объектив, и за фотоаппаратом Тэхен пытается как следует разглядеть молодое невозмутимое лицо безымянного фотографа, но вспышки то и дело слепят ему глаза. Через пятнадцать минут, когда вокруг него уже лежат три модели в платьях и с массивными украшениями, Тэхен не выдерживает. – Перерыв, – негромко произносит он, поднимаясь на ноги и разминая затекшую шею. – Мне нужно покурить. – Здесь я решаю, когда следует сделать перерыв, – тут же отвечает ему строгий прокуренный голос. Тэхен, расстегивающий пуговицу на манжете рубашки, оборачивается и сталкивается с пронзительным взглядом фотографа – о да, Джин предупреждал, что его не стоит злить. – А теперь вернись на место и продолжай делать свою работу. – Но мне нужно! – громче настаивает Тэхен, чувствуя почти болезненную потребность затянуться. Прежде снующий вокруг стафф резко замирает, разговоры прекращаются. – Всего пять минут, и я вернусь. – Ни минуты не получишь. И будет глупостью сказать, что Тэхена способно это остановить. // Его родной потрепанный джемпер кажется Тэхену гораздо уютнее, нежели дорогая дизайнерская одежда; горячий американо неприятно обжигает горло, ливень начинается в тот самый момент, когда Тэхен только успевает выйти из кофейни на улицу. Ему звонит Сокджин. – Попробуй сказать мне, что ты облажался. – Я облажался, – и Тэхен сбрасывает прежде, чем успевает услышать что-то в ответ. Домой он возвращается промокший до ниточки; сбрасывает кеды, вслушивается в тихую музыку, раздающуюся за закрытой дверью одной из комнат, и идет к себе. Падает лицом в подушку, вдыхает запах сырости, исходящий от нее, и почти засыпает, пока не слышит громкий грохот из ванной. Тэхен подходит медленно, словно крадется, и с каждым шагом прислушивается; прежде чем он успевает коснуться ладонью дверной ручки, его запястье перехватывает София и на ломанном английском объясняет, что Кристину сегодня тошнит весь день, после того как «какой-то ублюдок на вчерашней вечеринке скормил ей колеса». Тэхен понимающе кивает, пускай он и совершенно не понимает, и вдруг ощущает острую потребность уйти куда-нибудь из этого дома. На улице даже дышится как-то легче; Тэхен выключает телефон, чтобы не слышать бесконечных звонков Сокджина, и неспешно прогуливается по узкой улочке мимо кофеен, пекарен и цветочных лавок. Смотря на пышные букеты роз, тюльпанов и орхидей, Тэхен чувствует волнами накатывающую грусть, и ему вдруг очень сильно хочется, чтобы и для него кто-то однажды купил цветы; жаль только, что дождется подобного Тэхен разве что на собственных похоронах. В наушниках на минимальной громкости шумит какая-то электронная неразбериха, желудок скручивает от голода, а Тэхен заходит в ближайший бар и заказывает бокал виски; он не думает, что делает это с целью напиться до беспамятства – скорее просто чтобы почувствовать легкое расслабление после всего дерьма, что свалилось на него сегодня. Возможно, Тэхен капризный до чертиков и, как однажды сказал Джин, «конченная стерва», но его до чесотки раздражает то, как к нему относятся остальные; как к марионетке, безымянной кукле, которая должна покорно выполнять поручения вне зависимости от того, насколько унизительными они могут быть порой. Тэхен понимает, что в этом и заключается его работа; Тэхен не может поверить, что этого он так яро желал однажды. Сокджину он звонит, уже когда виски немного дает в голову, и вдруг становится совершенно плевать даже на то, что по первому велению Джина Тэхен может завтрашним утром отправиться первым же рейсом до Инчхона. – Думаешь, ты ему понравился? – с усталым вздохом спрашивает Джин, и Тэхен на мгновение чувствует себя самым отвратительным мерзавцем на свете. – Важно, чтобы фотографии были хорошими. Тэхен только отрицательно качает головой, как будто Джин может его видеть, и опустошает очередной бокал дешевого виски. Бармен временами странно на него поглядывает, но Тэхен не обращает внимания. – Он… такой подонок, если честно, – фыркает Тэхен, пытаясь сфокусировать взгляд, и упирается ладонью в барную стойку. – Даже не разрешил мне покурить. Двухчасовая съемка без единого перерыва на перекур – это, чувак, такое дерьмо. Джин молчит недолго и в итоге лишь усмехается. – Знаешь, мне кажется, быть мудаком – твое гребаное призвание. // Тэхена снова тошнит его внутренней пустотой, всеми неясными чувствами, поставленными на репит; он сидит на грязном потертом паркете в тесной ванной, упирается затылком в стену и понимает, что только в этой прогнившей картонной коробке он способен быть собой настоящим. Полоскать внутренности алкоголем, принимать ледяной душ, покорно голодать и ни капельки самого себя не жалеть – как уже вполне сформированный образ жизни, тошнотой подбирающийся к горлу; отбирает все здравые мысли, отбирает само желание мыслить. Тэхен осознает, что убивает себя собственными руками. Он курит – вторую, третью, десятую; поднимается на ноги и долго всматривается в свое отражение, как обычно делает по вечерам. В зеркале – все та же невзрачная тень, неважная и ненужная; Тэхену смеяться хочется порой от собственной нелепости, пока он не понимает, что над ним несчастным – только склониться да плакать. Даже обнимать не хочется. Тэхен думает, что его стошнит снова – и еще раз, и еще раз, и еще; но этого не происходит. Он чистит зубы, громко хлопает дверью ванной и снова уходит в свою комнату, которая временами больше напоминает тюремную камеру; его соседки снова нет, кровать аккуратно застелена, и о былом присутствии здесь кого-то постороннего напоминает только кучка женских шмоток в бельевой корзине и открытая косметичка на туалетном столике. Тэхен даже не удивится, если наутро его безымянную соседку найдут бессознательной или мертвой в каком-нибудь грязном переулке и никто из присутствующих здесь даже не сможет сказать, каким человеком она была. Больше всего на свете Тэхен боится исчезнуть и не оставить памяти о себе. Он думает об этом, когда грызет ногти и отстраненно смотрит на чужую кровать, пока за приоткрытым окном шумит вечерний дождь; к полуночи в комнату стучится Кристина – бледная и болезненная, совсем не такая, какой Тэхен привык ее видеть. Она безмолвно садится на пол у тэхеновой кровати и хриплым шепотом спрашивает, не найдется ли у него сигареты – Тэхен отвечает, что нет, и не лжет, потому что свой остаток он сегодня уже скурил. Нужно не забыть завтра купить новую пачку. // Это вчера они были несчастные-разбитые-ломанные, а сегодня; сегодня Кристина тащит Тэхена в клуб почти в самом центре города – Métro de Paris пыльное и безбожно забитое людьми – они жмутся к Тэхену, словно он вдруг стал огромным магнитом, толкаются и пинаются, тем самым вызывая тошнотворное чувство душащего излишества, избытка. Тэхен – руками по стеклам («не прислоняться»); кто-то пачкает его небесно-голубой блейзер. Он почти готов сказать Кристине, что все это – чертовски хреновая затея, но на автомате затыкается, когда впервые за неделю видит ее счастливую улыбку, стоит им выйти на нужной улице. Кристина пьет белое вино, Тэхен вливает в себя коньяк; вокруг – пятна света, неоновые блики, голоса, смех и громкая-громкая музыка. Тэхен не помнит, когда в последний раз он напивался так быстро, но вот он уже продирается сквозь толпу танцующих людей в самый центр, таща с собой за руку Кристину – она пьяно смеется и закуривает (клубы мутного серого дыма поднимаются к высокому потолку). На незнакомых (чужих) лицах – отблески ломанного света; Тэхену запутанные волосы лезут в лицо, он их сдувает тщетно и разминает шею. Думает, что может расслабиться, пока не замечает в толпе смутно знакомую фигуру. И лицо – лицо, которое он, кажется, еще вчера видел за объективом фотоаппарата, откуда то и дело вылетали слепящие вспышки; моментами – птицами. Кристина в какую-то секунду оказывается так близко, что касается своими ярко-рыжими волосами тэхенова лица, но Тэхен отворачивается и направляется прочь, стремясь уцепиться взглядом за безымянного, но наизусть запомненного. Тэхен находит его у барной стойки, – он безбожно травится рюмками соджу, закусывает апельсиновой долькой и одергивает мятую как после сна футболку; Тэхен садится рядом и пристально всматривается в затуманенные темные глаза, надеясь отыскать в них хоть каплю былого презрения. Предлагает выйти на улицу. На заднем дворе они одновременно прикуривают от блеклого огонька старенькой тэхеновской зажигалки, и Тэхена легкое опьянение в венах мажет по стенам, по грязному кирпичу; лопатками – к ободранным объявлениям и граффити черной краской. Тэхен узнает, что его фотографа зовут Чонгук, он прилетел из Пусана пять лет назад и за это время стал одним из самых востребованных в этой сфере; слишком много неоправданного пафоса, впрочем – сотни моделей мечтают хоть раз оказаться под вспышками его камеры, посмотреть в объектив, словно в пистолетное дуло. Тэхен говорит, что ему семнадцать и что порой он чувствует себя так, будто занимается совсем не тем, чего ему хочется. Чонгук разглядывает его пристально и внимательно, словно музейный экспонат, а затем выбрасывает на асфальт недокуренную и тянет Тэхена обратно в шумный и битком набитый клуб. Они танцуют – долго, без передышки, время Тэхен не считает; от Чонгука чертовски приятно пахнет, и этот один незначительный факт напрочь забивает все то впечатление мудака, умело производимое им. Кто-то толкает Тэхена, кто-то нечаянно пинает вперед, и он цепляется за чонгуковы предплечья, как утопающий за спасательный круг; тут же извиняется, отходит назад, но Чонгук тянет обратно на себя. Пьяный Чонгук – честный Чонгук. – Ты вел себя просто до чертиков пакостно, – он не лжет, не улыбается лукаво, только смотрит Тэхену прямо в лицо и чуть склоняет голову набок, позволяя прядям темных волос лезть в глаза; Тэхен – взглядом по его измятой футболке, музыка назойливыми битами врезается в уши, и снова хочется надоедливой тишины уже ставшего родным спального района, где только сырость и плесень, где нет места прекрасному. – Всякое случалось, но, серьезно, за все пять лет ты – мой самый отвратительный опыт. В ответ Тэхен только пьяно и раздосадовано как-то смеется ему в плечо, а потом они долго целуются; среди громких битов и неоновых бликов, руки Чонгука на его талии – самое уместное, самое правильное, самое нужное. Тэхен ногтями царапает чонгукову шею, где на коже легкий шлейф курева и почти выветрившегося парфюма. Впервые за месяц жизни в городе огней и искр Тэхен чувствует себя самым ярким светом. // Тэхен не помнит, где бывал прошедшей ночью, но в полдень он просыпается в своей постели. И это – самое паршивое; хочется простыни рвать, посудой швыряться, кричать самому себе – «Какого черта у меня снова не вышло?». Сбежать и скрыться – ото всех, от всего; так просто, но одновременно с тем – невыполнимо. Тэхен встает и потягивается, с тихим хрустом на место ставит все свои позвонки, но облегчения не чувствует ни на секунду – как будто все еще поломанный, маленький робот, вышедший из строя; отросшие волосы лезут в глаза, и хочется сделать что-то сумасшедшее – например покрасить их в яркий цвет или отрезать к чертям. Лишь бы его наконец заметили, не только как холст. Только умывшись ледяной водой и внимательно посмотрев на себя в висящее над раковиной зеркало, Тэхен замечает, что на нем вчерашняя футболка Чонгука. Чисто-белая, безбожно помятая, ко всему прочему для Тэхена – безразмерная, она мешком повисает на его тощем теле, но все равно чертовски ему идет. Или Тэхен просто хочет думать, что идет. Но от Чонгука больше ничего не остается – никаких справок, наводок, контактов; Тэхен даже роется в карманах своей вчерашней кожанки, надеясь найти там салфетку с номером телефона – как в лучших традициях неоправданно-банальных мелодрам о любви и неизбежной смерти как ее главном последствии. Тэхен ничего не находит, и это почему-то совсем его не радует.