creme caramel

Внутри словно стремительно цветы расцветают, и Тэхен не хочет искать причину – он умертвляет их сигаретным дымом (ядом) с каждой новой затяжкой, пока смотрит на рассвет из окна отельного номера, вслушиваясь в шум воды из ванной. Раннее солнце мажет по верхушкам домов нежно-бежевым, и Париж медленно просыпается; открываются кофейни и пекарни, почтальоны на велосипедах разъезжают по улицам, бросая на обочины свежие газеты, первые прохожие уже неторопливо снуют под яркими утренними лучами. Тэхен не сразу замечает, как шум воды затихает, и не сразу замечает, как кто-то обнимает его со спины – невесомо скользит руками по предплечьям, оглаживает плечи и мажет кончиками пальцев по шее. Тэхен чуть наклоняет голову и сдувает пряди волос со лба. – Как спалось? – негромко спрашивает Чонгук, кончиком указательного пальца проводя дорожку-пунктир вдоль его позвоночника; дрожь пробегает по обнаженной спине. – Отвези меня домой, – вместо ответа просит Тэхен. У Чонгука в машине пахнет только его дорогим парфюмом, и нет ничего лишнего – ни отвратного курева, ни едва уловимого шлейфа тошнотворного топлива; Тэхен кусает губы и смотрит на понемногу просыпающиеся улицы за окном, а Чонгук крепче сжимает пальцы на руле. Между ними двумя словно повисает душащая ненависть – угарным газом скручивает шеи, и слышен только хруст позвонков, напоминающий звук, с которым ломаются арбузные корочки. Тэхен считает, что он имеет право быть грубым; Чонгук смотрит на него так, словно он здесь подрабатывает личным водителем. Тэхену это не нравится. Черная «Ауди» останавливается возле его дома; Тэхен берется за дверной рычаг, но не выходит. Одергивает футболку, закидывает сложенную кожанку на плечо и снова смотрит на Чонгука – он уже курит в приоткрытое окно, нервно постукивая по рулю кончиками пальцев. Тэхен случайно проходится ладонью по шее, когда поправляет волосы, и тихо шипит – вся кожа саднит от болезненных алых следов. Прошлой ночью Чонгук изувечивал его с завидным упоением, кошмарным голодом – сейчас Тэхен вспоминает об этом и с отвращением морщится, пускай и точно помнит, как просил не останавливаться. Как просил причинить ему самую сильную боль. – Чего сидишь? – Чонгук выбрасывает окурок на дорогу и закрывает окно. – Проваливай. Тэхен несколько секунд всматривается в его темные глаза и, не находя в них ничего, кроме презрения, послушно выходит из машины. // Спустя неделю погода становится лучше. Тэхен сидит на кухне и с безразличным видом листает сегодняшний выпуск Vogue, потягивая из маленькой чашки горький капучино; Кристина за приоткрытой дверью то и дело шаркает босыми ногами по паркету – Тэхен давно научился узнавать ее по шагам. Лукбук для Balmain на сайте пестрит его фотографиями уже третий день, но Тэхен все еще не может набраться смелости и посмотреть. По правде говоря, смелости ему не хватает для многих вещей. Например, позвонить Чонгуку; спросить, как он там, думает ли о Тэхене, вспоминает ли, ждал ли звонка. На самом деле все это – сущий пустяк, и Тэхен никогда-никогда не сделает первый шаг – просто потому, что не видит смысла; их с Чонгуком пути неминуемо расходятся каждый раз, расходиться они и должны. Пускай одинокими ночами во всем теле Тэхена порой промелькивает жгучая потребность почувствовать на себе его прикосновения, он быстро с этим справляется; это как лечить пневмонию обезболивающими. Мастурбация временно усмиряет пыл. Удивительно, что про человека, с которым он неделю назад переспал, Тэхен узнает из статьи в каком-то французском интернет-журнале – некоторые слова приходится забивать в переводчик, значение отдельных фраз спрашивать у Клоди – француженки, живущей в комнате напротив. С горем пополам Тэхен узнает, что Чонгук из бедной семьи, его отец рано погиб, оставив их с матерью и старшим братом, которые сейчас живут и работают в Сеуле; а Чонгук – здесь. В Париже он влюблен в каждый переулок, но больше всего ему нравится прогуливаться в парке Монсо по вечерам, пить там кофе и фотографировать каждую мелочь, начиная от уток в пруду и заканчивая листьями на деревьях. Еще он любит классическую музыку, февраль, старые фотоаппараты, белое вино, синий цвет, английскую литературу и японскую историю; Тэхен так зачитывается напечатанными абзацами, что пропускает три звонка от Джина, потому что его телефон на беззвучном. – Ты уже заходил на сайт Balmain? – интересуется Сокджин, как только Тэхен отрывается от экрана ноутбука и сам ему перезванивает. – Фотки получились просто невероятными. А теперь я советую тебе выспаться хорошенько и собрать чемодан – послезавтра улетаешь в Ниццу, я уже забронировал тебе номер в Le Meurice. – Погоди, погоди, – Тэхен шумно вздыхает и легко трясет головой, пытаясь отогнать внезапно накатившую сонливость. – Зачем? – Снова лукбук, на этот раз Saint Laurent, – чеканит Сокджин таким тоном, словно эту информацию он повторял уже сотню раз, а Тэхен до сих пор не запомнил. – Рейс в полдень, съемка тем же вечером, адрес позже вышлю смской. Давай, возьми себя в руки и постарайся не выглядеть как зомби – в последнее время на тебя и так тонну фотошопа накладывают. Джин сбрасывает, а Тэхен откладывает мобильник на тумбочку и с усталым вздохом утыкается в одинокую черно-белую фотографию Чонгука на мониторе – на ней он смотрит в объектив через плечо и едва-едва улыбается, а его волосы непривычно взъерошены, как ото сна. Мысли доводят Тэхена до самого края, и в конце концов он думает о том, что ему непреодолимо сильно хочется поцеловать Чонгука еще хотя бы один-единственный раз. Каков шанс, что они вскоре пересекутся вновь? // В одиннадцать утра в аэропорту Шарль-де-Голль достаточно многолюдно – путешественники с массивными чемоданами без конца снуют в разные стороны, и Тэхену с трудом удается быстро и безболезненно пробраться сквозь почти непроходимую толпу к комнатам ожидания. Там он валится в единственное свободное кресло, косо поглядывает в газету сидящего рядом мужчины средних лет, а потом надевает наушники и решает оставшийся час до рейса немного подремать. Погода в Ницце теплая, безоблачная, +24 по Цельсию – об этом сообщает вежливый женский голос из динамиков в салоне, пока Тэхен щедро намазывает лицо увлажняющим кремом, не прекращая смотреть на маленькие точки за окном – размытые, нечеткие далеко внизу, в своей совокупности они составляют целый город. Когда самолет приземляется, Тэхена треплет по щекам теплый ветер, а асфальт под подошвами кед словно плавится – настолько он успел согреться за день. Тэхен не бывал в Ницце ни разу, но ориентируется удивительно легко; может, потому, что в этом городе ему нравится буквально все – начиная от маленьких уютных домиков, тесно жмущихся друг к другу на узких улочках, и заканчивая запахом моря, которым здесь пропитано все. В отеле Тэхена вежливо приветствуют, и он буквально боготворит тот самый момент, когда может просто упасть на кровать и с блаженным вздохом прикрыть глаза; впрочем, отдохнуть у него уже не получится – будильник поставлен на восемь вечера, и за оставшиеся два часа Тэхену нужно как следует привести себя в порядок. Даже в середине сентября Ницца стучит солнечными лучами в окна, ее улицы согреты и пахнут так, как обычно пахнут цветочные лавки по утрам, когда туда привозят свежие букеты. Тэхен хотел бы остаток жизни прожить в городе, похожем на этот; и, желательно, в гордом одиночестве. // Место для съемки выбрано странное – небольшой пятиэтажный дом почти на окраине Ниццы, и Тэхену велено подниматься на самый последний этаж; внутри – темно и тихо, не слышно ни звука, ни отголоска. Тэхен заходит в нужную квартиру (дверь оказывается открыта), сбрасывает обувь в прихожей и внимательно осматривается – комнат немного, но они просторные, окна повсюду распахнуты настежь. Мебель и декор винтажные, в чем-то античные, много мрамора и золотых элементов; Тэхен восторженно цепляется взглядом за каждую деталь, привлекающую его внимание, а потом вдруг отчетливо чувствует доносящийся откуда-то и очень сильный запах сигаретного дыма. Тэхен неторопливо следует на его источник и оказывается в спальне; человек, стоящий спиной к нему в дальней части просторной комнаты, курит в открытое окно и даже не оборачивается, когда под ногами Тэхена предательски скрипит трухлый паркет. – Твоя одежда на кровати, – строго чеканит знакомый до чертиков голос, и на несколько мгновений Тэхен больше не чувствует биения собственного сердца. – Переодевайся. Чонгук выбрасывает окурок в окно и оборачивается, безразлично глядя на него. Тэхен не сдвигается с места, крепче сжимая в руке лямку рюкзака и нервно кусая губы. – Разве… разве здесь не должны быть еще модели? Стафф? – Нам больше никто не нужен, – тут же отвечает Чонгук, беря оставленный на полу фотоаппарат. Он несколько секунд щелкает на нем какие-то кнопки, а затем снова поднимает взгляд на Тэхена и смотрит почти яростно; голос его при этом по-прежнему ледяной. – Переодевайся, живо. Неловким движением Тэхен снимает с плеча рюкзак и отбрасывает его в сторону, затем медленно и немного боязливо стаскивает кожанку, отправляя ее следом; оставшись в одной футболке, он неторопливо подходит к кровати и придирчиво рассматривает лежащую на ней одежду – новая коллекция, подобного он прежде нигде не видел. Тэхен мог бы мысленно позавидовать себе из-за того, что он станет первым, кто все это на себя наденет, но беда в том, что за семнадцать лет жизни он так и не смог полюбить Yves Saint Laurent. Чуть шероховатые плотные скинни оказываются Тэхену как раз по размеру, а вот рубашка с цветочным принтом явно больше него размера на два – он застегивает пуговицы только до середины и тут же жалеет об этом, потому что приятная на ощупь атласная ткань постоянно соскальзывает с одного плеча, и ее приходится поправлять. Чонгук из полутемного угла комнаты следит за каждым его движением, наивно полагая, что Тэхен не замечает; но, помните, Тэхен замечает все. Освещение здесь в целом оставляет желать лучшего – одинокая настенная лампа возле кровати слишком тусклая, чтобы залить светом всю комнату, да и ее Чонгук впоследствии выключает, а в ответ на вопросительный взгляд Тэхена говорит, что для этой съемки нужна темнота. Впрочем, уличный фонарь назойливо стучится в окна желтоватым светом, позволяя Тэхену видеть смутные очертания мебели и мягкие черты привычно невозмутимого лица напротив; Чонгук одаривает его самым безразличным взглядом, на который только способен, и Тэхена это почему-то подзадоривает. – Забирайся на кровать и садись на колени, – спокойно велит Чонгук, и Тэхен слушается; постельное белье на кровати хаотично помятое, и он думает, что это было сделано специально, для антуража. – Положи руки на бедра, чуть откинь голову назад и замри. – Это точно съемка для лукбука Ив Сен Лоран, а не для свежего выпуска Playboy? – Тэхен впервые в жизни чувствует на себе легкую неловкость от работы с кем-то, с кем переспал, а потому пытается скрасить напряжение ненавязчивыми репликами. Он делает то, что Чонгук велит, в конце концов замирая, как античная статуя – еще один предмет декора, так превосходно вписывающийся в окружающий интерьер. Мгновение – и Тэхена ослепляет вспышка; затем еще одна и еще. Чонгук хмуро поглядывает на маленький экран фотоаппарата, а затем вновь переводит взгляд на Тэхена. – Ну как? – Попробуй чуть повернуть голову вправо, слишком много теней падает на лицо, – рассуждает Чонгук, задумчиво покусывая губы. – И руки чуть дальше, чтобы пальцы лежали на коленях. – Вот так? – спокойно спрашивает Тэхен, хлопая ресницами. Он никогда не разговаривает с фотографом во время съемки; сегодняшний вечер становится для него исключением, потому что Тэхен почти сразу почувствовал, как сильно отчего-то Чонгук напряжен. – Да, замри, – кивает тот и делает еще несколько снимков. Тэхен чувствует внезапное желание покурить, но не сдвигается с места – только периодически поправляет спадающую с плеча рубашку. Вдруг Чонгук замечает это и останавливает его коротким жестом. – Стой, не поправляй. Пускай спадает. Тэхен слушается, но после еще нескольких кадров Чонгук как-то раздосадовано вздыхает, откладывает фотоаппарат на маленький стеклянный столик посреди комнаты и подходит ближе; с каждым его шагом у Тэхена сбивается дыхание и сотни бабочек порхают вокруг цветов, распустившихся внутри. Чонгук присаживается рядом на самый краешек кровати и тянется ладонями к рубашке – стягивает ткань еще немного ниже, почти до сгиба локтя, затем будто нечаянно проходится кончиками пальцев по оголенной коже и безмолвно смотрит Тэхену в глаза. – Раздень меня, – вырывается у Тэхена прежде, чем он успевает подумать. – Мы еще не закончили съемку, – спокойно напоминает Чонгук, но сам уже словно на автомате тянется к пуговицам на ткани, собравшейся в складки у пояса тэхеновских джинсов. Тэхен затаивает дыхание и пристально смотрит ему прямо в глаза, пока от неясного трепета у него сводит скулы и саднит где-то под ребрами едва ощутимо. – Плевать. Тэхен невпопад задумывается над тем, почему они вдвоем так или иначе сталкиваются – случайно, ненарочно, даже в моменты, когда больше всего на свете пытаются этого избежать; Чонгук появляется всюду, он въедается в мысли и память, пускает себя по венам ядом без противоядия. Его фотографиями пестрят все городские афиши, Тэхен под объективом его фотоаппарата каждый раз неминуемо чувствует себя распятым. Искра, превращающаяся в пламя за ничтожное мгновение, неоновые блики на городских улицах, самый яркий свет. Шмотки от Yves Saint Laurent, наверняка стоимостью в целое состояние, неминуемо летят на пол, но Тэхен чувствовал себя обнаженным даже тогда, когда они еще были на нем. Чонгук целуется так, словно задыхается, а Тэхен здесь – единственный воздух; он мажет губами по изувеченной шее, кусает кожу под ключицами, ладонями гладит тощие бедра. Тэхен вдыхает жасминовый запах его волос, снова царапает ногтями спину, откидывает голову назад и смотрит в потолок, где золотистые обои сейчас пестрят безвкусной дешевизной. Тэхен чувствует себя дороже всех этих тряпок из новых коллекций, пока Чонгук окольцовывает руками его талию. В последние секунды, где-то на тонкой грани между здравым смыслом и неизлечимым сумасшествием на почве чужих прикосновений, в голове Тэхена мелькает одна-единственная мысль: «Сокджин будет в ярости». // Утренняя Ницца пестрит яркими солнечными лучами, светлое-светлое безоблачное небо ванильным мороженым стекает за горизонт. Тэхен смотрит на рассвет из окна отельного номера, закутавшись в одеяло, и это какой-то очень нечеткий флэшбек в недавнее прошлое – но тогда еще вода шумела из ванной, и Чонгук напоминал о своем присутствии каждой деталью. Он и сейчас продолжает въедаться в подсознание, пускай и Тэхен убеждает самого себя, что совсем о нем не думает; но Чонгук – повсюду. У Тэхена самолет до Парижа через час, но прошлой ночью Чонгук почти умолял его остаться еще ненадолго. У Тэхена самолет до Парижа через час, а он мечтает на горизонте увидеть море вместе с яркими бликами солнца на его поверхности, и чтобы шелковый штиль (блеск живой бирюзы) отпечатался на сетчатке, намертво пропитал собой память. Тэхен хотел бы увидеть море, но у него совсем не осталось времени – собранный еще со вчера чемодан лежит на кровати, осталось только принять душ и переодеться. И снова в свою тесную квартирку, курить одну на двоих с Кристиной, выслушивать упреки от Сокджина и без конца бегать по кастингам под проливным дождем. Фотосессия для лукбука Yves Saint Laurent накрылась с самого начала, но Тэхен, в общем-то, и не жалеет; больше жалеет о том, что Чонгук попросил его остаться, а он только махнул рукой на прощание и сбежал вниз по мраморной лестнице, ныряя в поток людей на солнечной улице, убегая все дальше и надеясь, что Чонгук не заметил слез, застывших в уголках его глаз. Тэхен так и не понял до конца, почему он заплакал – возможно, из-за душащего одиночества; ему нравится работать с Чонгуком, нравится с ним целоваться, нравится с ним спать. И когда Чонгук пристально смотрел ему в глаза в полуночной темноте, пока за окном звезды на небе сияли бесценными бриллиантами, Тэхен – он может поклясться – на мгновение почувствовал что-то, чего не чувствовал ни разу в жизни; это было мимолетно, приятно, но одновременно с этим до головокружения болезненно. Настолько, что Тэхену показалось, словно кто-то сжал само его сердце в тисках, отныне не позволяя ему биться. Но вот Тэхен здесь, живой и дышащий, и сердце его работает как прежде. Чонгук не звонит, сообщений не шлет, только с самого утра отправляет прямо в номер букет цветов, на который Тэхен долго смотрит, с ногами забравшись на кровать, и чувствует, что вот-вот расплачется. Никакой открытки, никакой записки, никакого послания – ни единой весточки; и так, наверное, лучше всего. Чонгук звонит только тогда, когда Тэхен уже сидит в комнате для ожидания в аэропорту, снова и снова бесцельно пролистывая свой паспорт; шея едва ощутимо саднит от свежих следов, а в голове словно легкое опьянение. Чонгуков голос льется тихой мелодией, тянется горячей карамелью, и Тэхен крепче сжимает в ладони ручку чемодана. – Ты – просто отвратительный, – с усмешкой произносит Чонгук, и Тэхен понимает, что он вовсе не хочет его обидеть; это всего лишь чистая правда, и Тэхен впервые, возможно, в жизни поступает не так, как велит ему сердце. – Нет, серьезно, ты знал? Никто прежде не заставлял меня чувствовать себя настолько беспомощным. Тэхен прикрывает глаза и качает головой, словно надеется, что Чонгук может его видеть сейчас; в памяти – вспышки фотокамер, размытые кадры, вкус помады от Bobbi Brown и угольно-черный оттенок гелевой подводки. Позже – полутемная комната на последнем этаже, ломаный свет уличного фонаря в окна, рубашка Yves Saint Laurent и простыни, пахнущие свежими цветами; Тэхен чувствовал себя самым красивым на свете, Тэхен чувствовал себя самым нужным на свете. И все такое яркое, такое отчетливое, что больно становится – первый безразличный взгляд, которым его одарил Чонгук, первое «нет», которое он произнес; их первый поцелуй в шумном клубе, где волосы Тэхена пахли сладкими чужими духами, кожа впитывала духоту и пыль в свете прожекторов, а губы хотели еще, еще и еще. Чонгук ему целый мир отдал. «Ты красивый». – Нет, серьезно, отвратительный, – Чонгук не устает это повторять и почему-то почти смеется. На фоне слышится шум, как будто мимо проносится толпа людей, а затем голос из динамиков в аэропорту словно раздваивается, и с каждым услышанным словом у Тэхена внутри что-то обрывается. – Обернись. Тэхен до последнего не оборачивается; только когда его сердце отказывается биться, а легкие болезненно сдавливают косточки ребер, он поднимается с места и видит Чонгука, стоящего всего в нескольких метрах от него. Как единственное существующее солнце – одновременно близкое (можно рукой дотянуться) и очень, очень далекое. Тэхен опускает мобильник и до боли закусывает губу; Чонгук едва заметно улыбается и сбрасывает вызов, но не делает ни шагу вперед. Мимо проносятся бесконечные толпы людей, они волочат за собой огромные чемоданы, но весь этот хаос перед тэхеновыми глазами вдруг замирает, и он не слышит ничего, кроме учащенного биения собственного сердца. И ему невдомек – как такой необузданный шторм помещается в столь хрупком теле семнадцатилетного. Сокджин завтра наверняка весь Париж на уши поставит, лишь бы его найти. Но Чонгук подходит совсем близко и мимолетно целует Тэхена за ухом; обещает отвезти к морю прямо сейчас. Тэхен прикрывает глаза и позволяет ему забрать всего себя без остатка. Пускай они сначала увидят лазурное море, а потом вместе вернутся домой.