creme caramel

Сырой промозглый Париж за окном не приносит ни капли облегчения; хочется уснуть на ближайшую вечность, хочется утопиться в воспоминаниях, чтобы они Тэхена всего поглотили и сами таким образом исчезли. Многого хочется – правда. Тэхен сидит на кровати и обнимает руками голые коленки; рядом на помятой серой простыне – свежий выпуск L'Officiel, где на обложке – он сам в окружении трех безымянных моделей. Он в рубашке с цветами, обрамляющими шею и запястья, с холодным мрамором под голыми ладонями; Тэхен смотрит на самого себя, на свое спрятанное под плотным слоем макияжа лицо, на стеклянный, безжизненный взгляд, и ему хочется рвать на мелкие кусочки страницу за страницей, лишь бы никогда не видеть этого убожества. В комнату забегают девочки, половину из которых Тэхен вообще видит впервые в жизни, – они окольцовывают его, плотно толпятся рядом, тыкают пальцами в уже заученный Тэхеном наизусть журнал и восторгаются бесконечно. Было бы чему – тому, что на этой фотографии он такой идеальный, исправленный и откорректированный до самого последнего изъяна, а здесь. А здесь – безобразное и изломанное нечто на помятой постели, мальчик с непослушными волосами, которые путаются, лезут в рот и глаза, щекочут пересохшие губы; Тэхен почему-то некстати вспоминает одну из недавних фотосессий – там у него была дорожка из блесток вдоль острых ключиц, и блестки эти казались сотней маленьких звезд с сияющего ночного неба над Сеной. Еще одно отточенное совершенство, еще одна попытка стать идеалом, самым дорогим лотом на аукционе. Тэхен бы добровольно продался, лишь бы исчезнуть со всех обложек и заголовков; лишь бы кто-то сказал ему, что он достоин быть самим собой, а не кем-то иным. Среди беспрестанного шума писклявых девичьих голосов Тэхен вдруг думает о Чонгуке – эдаком потерянном призраке, одинокой тени среди светящихся ночных огней. Где он сейчас, что делает и с кем, вспоминает ли, кого целовал в центре шумной толпы, – одного-единственного. Вряд ли. Девочки уходят. Тэхен мажет губами по поцарапанному колену и прикрывает глаза, делая глубокий вдох; вот бы в этом сыром воздухе раствориться, раз и навсегда. Тэхен падает – светлые волосы рассыпаются по подушке; на потолке – царапины и желтые пятна, за окном – привычная стена ливня. Тошнотворно, до ужаса тошнотворно, но деться – по чудовищной иронии – совершенно некуда. Тэхену звонит мама, и он рассказывает ей о паршивой погоде и о своем паршивом самочувствии; потом звонит Джин, и Тэхен узнает, что послезавтра у него съемка для лукбука новой коллекции Balmain. Почему так внезапно – разбираться Тэхен не желает; им сейчас руководит чувство усталости и мимолетной легкой привязанности. Тоска – это то, что невозможно спланировать. Тэхен сбрасывает вызов и откладывает мобильник на тумбочку. Вертится без конца на кровати, не в силах даже попытаться уснуть, пока не достает из-под подушки все ту же футболку Чонгука; Тэхен утыкается носом в ткань и вдыхает запах чужих сигарет. Почему-то действует как мгновенное снотворное; с утра Тэхен обязательно захочет себя отрезвить. // В третий раз Тэхен встречает Чонгука тогда, когда кто-то накидывает ему на плечи очень тяжелый, расшитый серебристыми нитями пиджак и приказывает не шевелиться; легкое прикосновение кисточки к бледным щекам во имя здорового румянца, капля вишневого тинта на губы. Тэхен как раз отрывается от рассматривания своей одежды и поднимает голову, когда ловит на себе чонгуков взгляд – он смотрит издалека, крепко держа своими длинными пальцами большой стакан с кофе, и в какой-то момент едва заметно улыбается. У Тэхена не хватает смелости улыбнуться в ответ. Он понимает, что имели в виду девочки, когда говорили, что мечтают поработать с Чонгуком хоть раз; Тэхен смотрит в объектив своим самым пристальным взглядом, и в какой-то момент ему начинает казаться, что вместо фотоаппарата Чонгук держит в руке револьвер с одним-единственным патроном. Некоторое подобие русской рулетки: с каждым новым щелчком Тэхен мысленно прощается с жизнью. После окончания съемки Тэхен кутается в халат, потому что на улице очень промозгло и сыро, и влажной салфеткой пытается стереть тинт с губ; ничерта не выходит – эта дрянь оказывается слишком стойкой. Чонгук появляется словно из ниоткуда – присаживается рядом на одну из ступенек длинной лестницы, ведущей к зданию какого-то безымянного бизнес-центра, и смотрит на Тэхена с интересом; Тэхен старательно прячет взгляд и комкает в ладонях салфетку – он не помнит, когда последний раз смущался так сильно от одного только чужого присутствия слишком близко к себе. – Ты невероятно быстро меняешься, – нарушает Чонгук тишину, повисшую в прохладном воздухе. – Это полезное умение для модели. А еще… – Еще? – Тэхен поднимает на его взгляд. – Еще ты красивый. Тэхен фыркает и представляет, как он сейчас может выглядеть со стороны – несвежий макияж, размазанный по губам тинт, синяки под глазами, слипшиеся от лака волосы. Нужно быть потрясающе наглым, чтобы в такой момент делать ему комплименты. – Возможно, во время съемки и был, но… – Нет, сейчас, – обрывает его Чонгук. – Я имею в виду сейчас. Тэхен цепляется взглядом за отдельные детали – у Чонгука мозолистые ладони, на ощупь (насколько он сам помнит) грубоватые и холодные, взгляд у него глубокий и ледяной, как Атлантика, а голос напоминает теплую вязкую карамель. Сочетание несочетаемого, сумасшедшая комбинация всевозможного и, в конце концов, целая картина, где кусочки паззла – все из разных наборов, разных картонных коробок; но Тэхену почему-то чертовски нравится. Когда Тэхен едет домой в душном и пропахшем дешевыми сигаретами салоне такси, на его лице еще поблескивают остатки макияжа; когда он смотрит на свое отражение в (уже) треснувшем зеркале в ванной, ему совсем не хочется эти остатки смывать. Едва заметные в тусклом свете блестки на веках, привкус вишневого тинта на губах – Тэхен возвращается в комнату и устало валится на кровать, надевает наушники, в которых какой-то безымянный инди, и думает о всяком. Тэхену плевать, если прямо сейчас Чонгук спит с кем-то другим, целует кого-то другого, – он запоминает только бесконечную глубину его глаз, где топятся звезды во время метеоритных дождей, где море без штилей и ясной погоды. Тэхену плевать, если прямо сейчас Чонгук понемногу забывает его имя и его самого, – можно пробовать воспоминания на самом кончике языка, как сладкий десерт; воспоминания – в слизистую белым порошком, ядом по венам. Отравляться – просто до чертиков охуенно. И Тэхен продолжил бы, если бы у него не зазвонил телефон. – Где ты? – вместо приветствия. Тэхен даже не сразу узнает чуть хрипловатый прокуренный баритон. – Я хочу тебя увидеть. Дальше – все как в тумане; Тэхен быстро собирается, не пытается уложить волосы или спрятать синяки под глазами – вылетает на вечернюю улицу и пускается прочь, все дальше от дома и шума назойливых голосов за тонкой стеной. Чонгук ждет его – как и обещал – у входа в Le Quinzième, где после они вместе пьют дорогое розовое вино; у Тэхена под кожанкой и легкой футболкой виднеются острые ключицы, и ему почему-то кажется, что Чонгук постоянно смотрит только на них. Тэхен мнет в пальцах край шелковой скатерти, чуть склоняя голову набок и без конца облизывая сухие губы; у него вдруг появляется острая потребность ощутить на себе чужие прикосновения. – Мне часто снится один и тот же сон, – тихо кашлянув, он наклоняется ближе и пристально смотрит Чонгуку в глаза. – Как я лечу в Сену с Pont Mirabeau, тону с головой в ледяной воде и что-то из глубины словно хватает меня за ноги, не давая выплыть на поверхность. Когда я просыпаюсь, то чувствую холодный пот на спине. Что-то подсказывает мне, что так однажды закончится моя жизнь. Чонгук делает глоток вина и смотрит на Тэхена без тени улыбки. Потом они вместе едут в отель. // На большой королевской кровати у Тэхена сбивается дыхание, ему кажется, что он краснеет и дрожит, но ничего не может с собой поделать; это проходит в итоге – возможно, испаряется бесследно после третьего бокала виски, Тэхен не знает. Чонгук целует его так пылко, что бросает в дрожь; Тэхен – ногтями по обоям с объемным золотистым узором, ни капли эту роскошь не жалеет. Теплые ладони Чонгука стаскивают кожанку с тэхеновых плеч, пробираются под футболку и неторопливо проводят по выпирающим ребрам. Тэхен пытается ровно дышать, но у него не получается; Тэхен пытается не отдаваться так просто, но его тело реагирует быстрее него самого. Это отдаленно напоминает тот самый повторяющийся кошмар, в котором Тэхена поздней осенью отбирает ледяная пучина Сены, уносит от парижских берегов стремительным течением, бьет об скалы и выступы, железные балки мостов. Чонгук трахается как обезумевший, и Тэхену это нравится – поначалу он просит не оставлять на себе следов, но впоследствии ему становится совершенно плевать; под ключицами, где когда-то были россыпи блесток-звезд в ярком свете вспышек фотокамер, – алеют чонгуковы засосы. Тэхен просит не останавливаться – и это все, что ему нужно сейчас. Чонгук под самую кожу проникает беспрепятственно, губами ловит тэхеновы стоны и кусает его бледную шею везде, где только может достать; Тэхен пальцами тянет его за волосы, сжимается весь и свободной рукой чонгукову спину исцарапывает безбожно, почти до кровоподтеков. И только в определенный момент, когда оргазм взрывается под веками разноцветными фейерверками и размазывает Тэхена по помятым простыням, он понимает, как сильно успел облажаться. Ведь главным правилом было – никому себя не доверять; никого близко не подпускать, ничьих прикосновений не допускать, держаться подальше от тактильных контактов и прочей ерунды, не разрешать кому-то бесстыдному по венам себя пускать и улыбаться победно, как будто ему все позволено. Но слишком поздно оказывается – Чонгук уже лежит на соседней подушке в просторном отельном номере, закуривает по-девичьи тонкую сигарету и выпускает клубы дыма в потолок; Тэхен долго смотрит на него, пока кутается в простынь, натягивая ее до самого подбородка, пока пальцами пытается расправить запутанные волосы и нервно кусает ногти. Потом Чонгук вжимает его в кровать саднящими бедрами, где выпирающие косточки похожи на два маленьких острова, и все начинается заново.