For staying with me

      Ветер вдруг стал холодным, осенним. Я смотрю, как она улыбается, впивается своими светлыми, словно море, глазами. И я отражаюсь в них, в ней, растворяюсь, не понимаю, когда вены синеют больше, чем они есть.       Полные губы двигаются в такт моим фантазиям, раскрываются, обнажая маленький розовый язычок. Я чувствую смешение дорогого алкоголя и ее духов. — Ну, где твоя красная помада? Давай ее сюда!       Она колется, оставляет сладкий привкус в горле и следы красной помады на моей шее. Каждый орган внутри обрастает ее «не потеряй себя, что бы ни случилось, правда», забивает тромбы ее «..что таких, как ты, единицы». Послевкусием горечь на языке вперемешку с «ты абсолютно не тот случай». Вспарывая остатки воспоминаний где-то в середине этого холодного месяца останавливаюсь среди улицы и долго, глубоко дышу, будто она — яд, который я могу лишь стараться выдохнуть. Только какой в этом толк, если за выдохом априори следует вдох?       Пальцами зарываюсь в соломенные волосы, чувствую горечь. Ловлю мягкие поцелуи и взгляды таксиста в зеркале. «Остановите около подъезда и ждите ровно пять минут». — Ты правда думаешь, что я смогла бы напиться тобой за жалкие пять минут, детка?       Мягкой кожей прикасается, обжигает. Оставляю следы в районе ключиц, а она мне где-то в районе сердца. Я совсем не влюблена, подслушиваю чужие разговоры о том, что в ее голове — я. Сижу там и совсем не даю думать о чем-то еще. Считаю минуты до встречи, а после зажимаю за столбами в центре города за секунду до встречи с друзьями. Они завидуют тому, как ее глаза следят за моими движениями. Они говорят о нас, малышка.       Я была зависима на одну ночь или чертов месяц. Я была зависима целую чертову жизнь от момента, когда она раздевалась в моей ванне, после которого мы курили на моем балконе. Это было в районе шести утра, когда первые лучики солнца касались ее плеч. Эта жизнь стоит того, чтобы привозить таких девушек к себе и лежать с ними в горячей воде, целовать их разгоряченные губы, съедать их помаду, вдыхать их духи вперемешку с сигаретным дымом на двоих и касаться языком, выбивая такие тихие стоны.       Она не была чем-то слишком особенным, но была той, за которую можно развязать войну. Она не была идеальной, раскрывала свои шрамы и теплую ладошку, чтобы взяла ее я. Она была той, которая запоминается мимолетными «ты, сука, так запала мне в душу» и «я так сильно хочу тебя целовать», даже если в ёбаном баре все пялятся на нас. Она была тем самым обжигающим напитком, тем самым бешенством, извращением.       Ломая раковины где-то в уборных, насаживая друг друга на иглы, пальцы или колкие фразы, я не думала, что это так скоро закончится, пропадет и останется гребаным воспоминанием. Нас объединила смерть, секс и алкоголь провел сквозь недели, а «побудь со мной еще минутку» закончило и оборвало тех «нас», которых не было.       Она двигалась в такт самой сексуальной музыке. Эта девушка была той самой сексуальной музыкой. Пропадает, но маячит еще долго. Убегает, но смеется вслед. Не для жизни, но пускает такие корни в ней, что вполне может стать это жизнью. Оргазмы на ее губах, ниточки от языка к языку, полузакрытые глаза и горячий шепот смогут сойти за алтарь. Вылизывать ее и молиться в припадке, слушать бормотание миксом с ее демонами и сокрушаться, что променяла всю веру на ее длинные ноги. Целовать ее бедра и чувствовать ее руки по волосам. «Хорошая девочка»? — Я могла стать для тебя кем угодно в том баре, клянусь.       Только таких девочек можно потерять и все еще писать о них спустя месяцы в середине ночи. Только такие девочки приносят себя в жертву и все равно уходят. Только такие, как она способны открыть себя как можно шире, расставить ножки, растечься по моей постели и к утру оставить все таким холодным, что что-то внутри морозится с каждым воспоминанием, с каждым похожим на ее «ты особенная», с каждым кадром из прошлого, с каждым бокалом крепкого виски и каждым ебаным днем.