Кто угодно, но только не он!

На следующий день Гилберт был разбужен своим гувернёром в более ранний час. Конечно, это вовсе не устраивало мальчика, учитывая, что практически всю ночь он провёл в раздумьях, а на сон уделял нынче категорически мало времени. Родерих вбежал в комнату с округлёнными от неизвестного чувства глазами, сильно хлопнул дверью и стремительно обвёл комнату быстрыми шагами, находя в постели своего воспитанника. До конца не контролируя свои действия, Родерих начал трясти за плечо бедного Гилберта, который спросонья всегда был в два раза раздражительнее, особенно, если пробуждение происходило по чужой вине. — Вставайте, Гилберт Байльшмидт! — взволнованно лепетал учитель, в которого в ту же секунду полетела мягкая подушка, сбившее пенсне. — Я сплю! — возмущённо прокричал мальчик, постепенно превращаясь из лохматого комочка в закутанную в одеяло гусеницу. — Вы писали принцу Ивану?! — опять вскричал взрослый, возбуждённо пробегаясь глазами по заспанному лицу. Гилберт хмуро глядел на него, как на юродливого. — При вас, вообще-то. Можно мне дальше спать? — с надеждой и упрёком спросил мальчик, вырывая из рук взрослого ещё тёплое одеяло. — Я не думал, что вы отправите его в таком виде! — в защиту кричал гувернёр. — Могли бы хотя бы дать мне на проверку… — Да что вы, дядь Родь! — Гилберт вылез из-под одеяла с дьявольской ухмылочкой. — Интимные письма хотите читать, а? Ну, собственно, понимаю, в вашем возрасте вам не хватает страстей, всё такое… — Гилберт! — укоризненно вскричал Родерих, пораженно глядя на воспитанника. — Я же говорил твоему отцу, что «улицы» на тебя чрезвычайно дурно влияют… — И ничего не влияют! — обижено промямлил мальчик, со строгим прищуром оглядывая чуть потрёпанного взрослого. — Вы сами мне говорили, мол, «чужие письма читать — натурально не прилично, мальчик мой! Как тебе не стыдно, мальчик мой! Это всё улицы, мальчик мой!» — с кривлянием отозвался мальчишка, даже не замечая (или не желая замечать), как лицо его учителя очерчивается тенью. — Вам точно нельзя на королевский приём, молодой человек… — холодно произнёс он. — Я поговорю с вашими родителями. Я не потерплю такого безобразия, не переживу позора перед вашей будущей семьёй! — отрапортовал Родерих, по привычке поправив пенсне и выпрямившись как струнка скрипки. Учтиво поклонившись, он даже не простился. И Гилберт чувствовал что-то подобное стыду, которое позабылось во сне.

♛♛♛

В небольшой гостиной уже трещал догоравший хворост в камине, когда старшие Байльшмидты собрались на совещание, связанное со столь самовольным решением Гилберта в такой развязной форме писать сыну Его Величества. Три больших кресла, занимавшие центр комнаты, были заняты членами совета. Один из них — Людвиг Байльшмидт; другое кресло заняла очаровательная Юльхен. Третье же пустовало, ведь Родерих, изложив суть проблемы, отправился за виновным. Появившийся Гилберт на пороге странно щурился, морща детскую гримаску. Ситуация была не в его пользу, — он слышал часть разговора, — так что шансы познакомиться с Иваном были теперь крайне малы. Но мальчик не выдавал своего волнения, как обычно улыбаясь и спокойно, но слегка раскрепощённо проскальзывая в комнату, тут же оценивая позиции по лицам судей. Отец строго хмурился, тяжело глядя своими голубыми глазами на обвиняемого; локти его светлого фрака были мятыми, что, как подметил мальчик, означало раздражительность и ярость на его счёт. Вот он затрещал пальцами, с угрозой выискивая очи мальчика. «Всё ясно с ним, — грустно думалось альбиносу, — он рассержен на меня за „бестолковость“ и самовольность. Ничего. Когда я бросал из окна соседского кота, проверяя гипотезу о том, что кошки всегда приземляются на лапы, — он сердился ещё больше…» Зато в Юльхен Гилберт небеспочвенно был уверен. Она, при своём вечернем туалете и противоречивой бодрости, улыбнулась мальчику своими удивительными глазами — он улыбнулся в ответ. Скрипнула дверь за спиною. Гилберт поклонился отцу и тёте со всем своим очарованием и грацией, что очень помогали в одурманивании на дворе всяких миловидных девочек. (Но, к сожалению, это никак не работало на отца…) — Здравствуй, отец; здравствуй, тётя, — с улыбочкой на лице, хорошо держа себя в руках, говорил Гилберт. — Сядь, — приказал беспристрастный Людвиг. Ему указали взглядом на низкий стульчик напротив кресла отче. Гилберту было очень сложно подчиняться чужим приказам, но тем не менее его соображение подсказывало ему, что дерзость будет здесь лишняя. — Papa, по какому случаю я имею честь присутствовать здесь? — смело и без капли страха на лице спросил мальчик, удерживая себя, чтобы по привычке не перекинуть свою ногу через другую (как, кстати сказать, сидели взрослые). — Наш дорогой Родерих сообщил нам, что ты посмел прислать принцу письмо неприличного, дерзкого и вульгарного характера, — непоколебимо констатировал Людвиг. — Это так? Гилберт покраснел. Нет, не из-за смущения, но из-за переполняющей его всего злости. — Я понятия не имею, что в моём личном письме есть вульгарное или неприличное… — он особенно выделил ударением слово «личное»; белые брови мальчика опять сотворили меж себя тонкую морщинку. — Я просто написал, что хочу навестить его. Вот и всё. И я приеду к нему. Иначе я никогда не дождусь его инициативы, mon cher papa… — Вы сделали это без нашего ведома. И это факт. Факт непослушания, — вновь атаковал Людвиг. — Вы сами учили меня проявлять инициативу в отношениях, papa, а сейчас начинаете скандал? Я не понимаю вашей позиции, если честно… — Ваше письмо нарушило все правила этикета, — продолжал наступать Байльшмидт. — Это чрезвычайно дурной тон. Вам должно быть стыдно. Мальчик держался из последних сил, заметно багровея, что на его бледном лице чётко видно. — Papa, при всём моём уважении… — начал закипавший мальчишка, ярко сверкая своими горевшими очами. — Думаете, я не вижу, как вы оттягиваете наше знакомство? Думаете, не вижу, как вы хмуритесь, когда рассказывают о нём? Думаешь, что я всё испорчу. Не так ли, papa? Признайтесь, вы всего лишь стесняетесь меня… Гилберт видел мрачнеющее лицо отца, но это, вместо ожидаемого страха и трусости, вызвало в нём решительность и смелость, даже дерзость. Но родитель чётко слышал не только упрёк, но и некоторое открытие тайной обиды мальчика, что в первую секунду мужчину вогнало в тупик. — Брат, — вдруг вступила в разговор Юльхен, до этого под штампом секретно восхищаясь стойкостью малыша. — Опять ты всё коверкаешь. Хватит. Раз уж наш Гилберт написал письмо возлюбленному, значит, написал. Вот. Всё. Он «налево» не уходит. Письмо уже не вернёшь. По-моему, ты должен гордиться Гилбертом. В отличие от нас, он не побоялся вступать в открытые отношения со своим Соулмейтом. Женщина обворожительно улыбнулась брату. Против этой улыбки и нежной длани, которая покровительственно сжимала сильное плечо, он, увы, был бессилен. Мальчик же с благодарностью поглядывал на любимую тётушку. — Ты только погляди, Людочка (Гилберт не сдержал смешка, который выдал за кашель), как наш малыш вырос. Как он уверенно общается. Мне кажется, пора. Дай хотя бы им встретиться, а потом пусть сами думают, что им делать. Им не по пять лет, а уже целых девять… Скоро уж и десять — зима на носу. Хватит прятаться, брат. — Хватит, — прервал её Людвиг, усиленно хмурясь, чтобы не выдавать своего смущения перед сыном, даже несмотря на то что Юльхен была его старшей сестрой. — Ладно. Но лучше тебе быть поосторожнее и поприличнее, — обратился он к сыну. — Никак не могу забыть то венчание… — О да! — засмеялась в кулак женщина. — Он был очень забавным ребёнком… Ксе-ксе… — А что случилось на венчании? — с непониманием вопрошал мальчик. — Ксе! Когда клятвы приносили, ты поджёг свечкой бороду священнику, вот что! Ксе-се-се! — залилась Юльхен истерическим смехом, не удерживая после настоящего хохота. Даже у Людвига дрожали губы. — Я тогда не сомневался, что ты поступишь именно так, Гилберт, — уже спокойно проговорил Байльшмидт-старший. — Король с Королевой чуть в обморок не упали. Гилберт, прошу, будь аккуратнее при первом свидании, особенно с родителями Ивана. Ведь впечатление их так важно и повлияет на ваше общее будущее. — Обходи все режущие, огнеопасные, хрупкие предметы. — Остерегайся провокационных вопросов. — Не говори лишнего. — Ходи так, веди себя так, как я тебя учила, Гилберт, — неожиданно подмигнула Юльхен. Людвиг нахмурился, но чисто из-за приличия не спросил суть высказывания. — И Ванька будет у твоих ног. — Нельзя называть принца… — Да ладно, не будь таким хмурым! Постареешь раньше! — заворчала Юльхен. Но от перепалки их уберёг следующий вопрос Гилберта: — Так можно ли мне уже идти спать, чтобы завтра во все оружия приготовиться к первому свиданию, очаровать Ивана и его родителей так, чтобы у них не было никаких сомнений во мне? — Конечно, Гилберт, — кивнул отец. Но остановил мальчика на выходе. — И больше никогда не самовольничай. Ответом ему было виноватое «ксе»…