Кто угодно, но только не он!

Ожидание порою хуже тюремного заключения. К приезду принцессы было уже всё готово, осталось лишь подать знак слуге, чтобы тот начал осуществлять продуманный до крайностей план принца: все комнаты Замка открыты в этот знаменательный день. Интересно, что в ожидании стоящего, минуты перерастают в часы, а дни — в тысячелетия. Это мучительно — сладкое ожидание и предвкушение превращаются в предрассудки и страхи. Иван терпеливо ждал. И сегодня он проснулся так же слишком рано, как вошло у него в привычку после того, известного уж всему двору, письма, что вызвало у многих бурю волнения, возмущения, но у Ивана — лишь счастье и страдание. Эти милые строки не отпускали его ни на секунду. И даже ночью, когда он отчаянно пытался заснуть, его коварный ум повторял каждое выученное слово из весточки, что, точно гимн королевства, торжественно звенели в ушах, а милый образ принцессы представлялся ещё более желанным. Эта музыка не утихала. Сегодняшнее утро не стало исключением. Иван просыпался на рассвете, совсем не выспавшись, а бывало и ранее, только для того, чтобы откинуть в сторону одеяло, сонно встать и, потирая непослушной ручкой глаза, раскрыть тёмные шторы, взглянуть вниз, на двор Замка. Маленький принц смиренно выглядывал заветную карету своего Соулмейта. До мельчайших подробностей он выучил все речи, темы для разговоров, что был готов предоставить принцессе. Иван хотел подружиться с ней, увидеть её воплоти, понять, узнать и… полюбить. Именно так, не стоит удивляться. Разум его был засорён сомнениями и теми страшилками, которые так любят рассказывать взрослые. Недавно придворная дама рассказала Ивану свою жестокую правду! Соулмейт хоть и связан со своей второй половинкой, хоть им суждено природой быть вместе, но существует один фактор. Дама говорила, как была счастлива со своим возлюбленным в первые годы. Но пришли невзгоды — трудности жизни. И она призналась, что теперь буквально ненавидит его! «Он грубый, самовлюблённый кретин! — в сердцах говорила она. — И я любила его! Не зря говорят, что от любви до ненависти — один шаг». Иван неловко улыбнулся, прикасаясь к холодному стеклу своей аккуратной и бледной рукой. Нет, такого у него точно не будет. «Мы никогда не будем ссориться, — мечтал он, — я буду любить её всем своим сердцем и душой, я и принцесса будем вместе: она будет ходить со мной в сад, обедать и играть в шахматы. И она тоже будет меня любить таким, какой я есть!» Глупышка!.. Его невинная любовь была настолько чистой, вознесённой теми романтичными поэмами, что маленький принц не замечал своей очевидной наивности. Но слова любви и клятв он готов говорить немногим. Ей одной. «Я буду клясться вплоть до самой смерти, — продолжал он мечтать, — мы будем царствовать достойно, мы вознесём наше королевство выше небес. Я люблю мою маленькую принцессу, — он мило растянул улыбку, глядя на себя в отражении стекла, что было разрисовано морозными узорами. — Интересно, какая же она?..» Бедный малый, он так и не мог отпустить свою идеальную принцессу из ума! Иван вздрогнул, боковым зрением заметив его… Он поглядел на это надменное, высокомерное и снисходительное выражение лица. Черты принца чуть исказились в расстроенном жесте. Он чувствовал на челе ледяную поверхность стекла, но ему всё равно было жарко от бурных мыслей, что вконец запутали его чувства. «Мне пора смириться, — твердил Иван, — мои мечтанья оказались лишь сном. Но принцесса… Да как её называть?.. Она… Она не такая, какую я ждал, но тем не менее, я чувствую к ней нерушимую связь, нить, что тянет её ко мне, а она — к себе. Да, я ясно ощущаю это. О боже! Как всё запутанно…» Принц глубоко вздохнул, тяжело прикрывая глаза. Да, размышления отнимали у него слишком много сил, затмевали те самые грёзы своим чёрным брюхом!.. Иван терзался, бегал по своему сознанию, но не мог до конца успокоиться… «Ежели „она“ не такая, как в моих мечтах… То какая „она“?.. Что есть „она“? Чем живёт? О боги, я совершенно ничего не знаю!» — в эту секунду Иван опять перевёл взор на бледное лицо. По телу прошлись мурашки. — «Кто же ты, любовь моя?..» — Как ни странно, наш маленький принц откладывал это размышление в долгий ящик, однако, зайдя так далеко именно сейчас, в минуту без контроля от недостатка сна, он готов был думать не о «ней», но о «нём» — Гилберте Байльшмидте. Он подошёл почти вплотную к портрету, ища в выражении лица альбиноса хоть какую-то подсказку. «Я думал, что мы будем играть в шахматы… Но любит ли он их так, как „она“? Я хотел танцевать — захочет ли он? Хотелось показать замок — стоит ли вообще что-либо принимать?!» Он бы зашёл ещё более далеко, если бы цоканье копыт не вытащило его на поверхность. Безразличным выражением заглядывая вниз, он покорно ждал кого угодно… Но лицо его вспыхнуло, загорелось волнением! Это был он… Тот самый мальчик с картины. Только не такой мёртвый, но совершенно живой: морозный румянец играл на его щеках, но гость игнорировал холод, даже не надев тёплую шапку, из-за чего мелкий снежок падал ему прямо на пепельные волосы. Его одежда, на вид тёплая, была изысканного вкуса. «Ему очень идёт чёрный цвет…» — подумалось ошарашенному принцу. Его дыхание сбилось при виде своего Соулмейта, хотя разглядеть его лучше было невозможно, однако, каков эффект! Иван даже позабыл позвонить подать одежды, как тут вошёл слуга с нянькой; они, виновато улыбаясь и робко поблескивая глазами, громко провозгласили: — Пожаловал!..