Записки, разбросанные на обожженном столе.

Мой друг говорит мне, что когда начнется война, он будет героем. Мой друг говорит мне, что спасет меня под артобстрелом. Мой друг говорит мне, что первым пристрелит врага в дивизионе. Мой друг говорит мне, что полюбит белокурую девочку на фронте. Мой друг говорит мне, что получит медаль, блестящую на солнце. Мой друг говорит мне, что пойманный им язык будет вещать, как Цицерон, обращенный в Сенат. Мой друг говорит мне, что будет смелым, как лев, и острым, как сталь. Мой друг говорит мне, что ему будет ничего не жаль. Я спокойно слушаю его, поддакивая головой, преисполняясь радостью за его мечты, Ибо до дрожи в коленках боюсь Войны. На Войне я буду, как изнасилованная девочка, хило дрожать. На Войне я буду себя каждый день как бы в могиле встречать. На Войне я буду махорку с испугом лани курить. На Войне я буду с натугой кашу ложкой мутить. На Войне я буду как все от бессилья молчать. На Войне я буду, как всякий, о мёртвых прискорбно стенать… И после каждого боя, ступая по прогоревшей земле, задыхаясь от крови и пота, сидя на свой койке, я буду до скончания дня собирать себя по отсыревшим кусочкам: Я буду плакать и молиться. Я буду стонать и сипеть. Я буду пустыми глазами на облака смотреть. Я буду, в землю зарыв горячий лоб, отпевать павшего брата, убитого в зоб Я буду молиться за то, чтобы завтрашний день наступил. Я буду молиться за то, чтобы мрак отступил. Я буду молиться за то, чтоб комбат был по-добрей. Я буду молиться за то, чтобы грязь стала теплей. Я буду шинелью укрываться, как пойманный раб. Я буду смеяться — смеяться, как сорванный стяг. Я буду молиться за то, чтоб живот не прошил мне стрелок. Я буду молиться, чтобы окончательно полым не стал глазок. Я буду молиться за то, чтобы друг мой был жив и здоров. Я буду молиться… Но завтра всё равно бой.