badlands

— Бесплодные земли — очень плохая идея, Кей. — говорит ему Даичи, и на его лбу залегает глубокая складка, когда он обеспокоенно хмурится, легонько сжимая плечо Тсукишимы. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Тсукишима бесстрастно кивает. Он тоже на это надеется, если честно. С того самого дня проходят три месяца, четырнадцать дней и шесть с половиной часов, хотя слова Савамуры все еще эхом отдаются у него в ушах, стоит мятому рюкзаку небрежной кучей упасть на соседнее с водительским сидение старого ржавого фургона, милостливо пожертвованного Укаем. Пальцы Тсукишимы больше не дрожат, когда он кладет ладони в камуфляжных перчатках без пальцев на баранку потертого руля, нет, они трясутся, отплясывая гребанную чечетку, конечно, но это совсем не то, — не та предвкушающая дрожь. Просто последствия регулярных вылазок за пределы района, вероятно. Кей думает, что стоит обратиться к Такеде-сенсею за дополнительной дозой антидота, но совершенно не представляет, как при этом не сдать Укая и не подставиться самому, так что он трусливо откладывает дело в долгий ящик, малодушно рассчитывая на чудо, пока его организм еще способен бороться с днем за днем понемногу убивающей его дрянью. Ключ зажигания входит в отверстие привычно плавно, мотор заводится с диким рычанием, выпуская в атмосферу удушливый газ, и Тсукишима уверенно жмет на педаль газа, не позволяя себе усомниться ни на секунду. Эти секунды — своеобразная ставка на честность перед самим собой. Для него раскрывают все карты, голос Савамуры в голове становится предупреждающе резок, а в глаза ударяет некогда неоновый свет изрядно потускневшей вывески перед дорогой, когда Тсукишима, собираясь с духом, срывается с места (слишком резко для страдальчески дребезжащей развалюхи). Первые секунды он просто стискивает зубы и нещадно вжимает педаль в пол, выдавливая из фургончика потенциальный максимум, после чего накопившееся напряжение разом спадает с тела, уступая место тошнотворной апатии. Впрочем, Тсукишима теперь уже рад и ей. Пейзаж за окном скуден: каменистая дорога с частыми рваными выбоинами, жухлые заросли зелени по бокам вперемешку с иссохшими кустарниками, горы мусорных пакетов и сплошной сантиметровый слой серой пыли, издалека смахивающая на пепел. Любоваться, собственно, нечем, да Кей и не жаждет прекрасного — не тогда, когда взгляд неотрывно сфокусирован на горизонте в тревожном ожидании главного. Он чувствует смутную тревогу, и это чувство — предчувствие скорых неприятностей, заставляет сердце отсукивать бешеный ритм, перекликаясь с гулом крови в ушах. Он не верит в приметы; не после того, как придурок Хината из третьего сектора за обедом случайно разбивает склянку с антидотом в штабе («на счастье ведь, Тсукишима-кун!» и радостный смех), а парой часов позже ловит пулю в сердце от собственного напарника на финальном экзамене. Не после того, как Акитеру стискивает их с мамой в прощальных объятиях перед вылазкой, ободряюще демонстрируя гнилой четырехлистник клевера, и четыре последующих года числится в списках пропавших без вести. Так что, да, Кей не верит в долбанные предметы — но собственное мирооощущение не подводило его никогда. Время переваливает далеко за полдень, когда Тсукишима, наконец, достигает развилки и заворачивает влево, на песчаную неровную полосу, игнорируя идеально выстроенную асфальтную трассу. Каждый раз ему кажется, что базирующийся на трехсотом километре от штаба патруль успевает заметить мелькнувший вдалеке транспорт, что начальник патруля Иваизуми вот-вот доложит в штаб о незаконном пересечении границы района, что его, Тсукишиму, скрутят у капота свои же сослуживцы и отправят прямиком в карцер, без толики сочувствия пуская под трибунал. Тсукишима не злится на них: каких-то три жалких месяца назад он без малейшего колебания поступил бы точно так же. Вот только сейчас расклад дел для него существенно изменился: настолько, что обыденная система ценностей, бережно втолковываемая обществом на протяжении девятнадцати полных лет, нахрен летит в Тартары, уступая место шокирующей действительности. Будто все его знания, все истины — тяжелые книги в твердом переплете в библиотеке черепной коробки, вдруг одновременно проламывают дубовые, всегда казавшиеся непоколебимыми стеллажи и с грохом обрушиваются вниз, оставляя после себя лишь хаос и витающую в воздухе пыль, — совсем как ту, что забивается Тсукишиме в глотку, мешая дышать, вероломно проникая сквозь микроскопические щели на стеклах дверей. Он раз за разом прокручивает в голове все, что когда-то слышал от матери, наставников, товарищей, во что верил безумно долгие годы до той злополучной встречи. А еще — о том, как красива была местность в районе — никакой черной гнили, сплошная зелень на обочине. О том, что никаких районов тогда и в помине не было, а родной пятый носил приятное для слуха название «Мияги» вместо безликого номера. О том, что люди могли просто жить — выходить наружу без экипировки, вдыхать воздух, не отравляя легкие и сердце дерьмом, встречать рассветы, не скрываясь от палящих над тогда не треснутой землей солнечных лучей, и не опасаться мутировавшей живности в округе, держа курок возведенным даже во сне. О том, что бесплодные земли — просто неиведанный мертвый клочок земли, отрезанный от внешнего мира. — — Мы не ходим туда, Кей. Никогда. — Акитеру стискивает его ладонь и тянет от перекошенного указателя с каллиграфическими буквами «B. L.- 350km» прочь. — Слышишь? — Те, кто там живет… Они тоже к нам не ходят. Потому что не хотят, да? Потому что твой милый братец — чертов убийца, Кей. О, и ты им тоже будешь, не волнуйся. Живи с этим, пока можешь, мелкий ублюдок. В переднее стекло с оглущающим хрустом врезается черное нечто, моментально выдергивая из удавкой оплетающих шею мыслей, Тсукишима едва не вписывается в трухлявый пень на повороте, путая педали, выкручивает руль по нереальной траектории и со сдавленным свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы, стоит фургону без проишествий вернуться на намеченный маршрут. В голове нет ничего, кроме сплошного белого шума (на радиостанции сознания — помехи, как невесело пошутил бы К… Кое-кто) в груди предательски щемит. Тсукишима не давит на тормоз, не оборачивается даже — зачем, если скорченная туша темного двуглавого ворона с пустыми белками и так стоит перед глазами, вызывая непрошенные ассоциации? Тогда все тоже начиналось с пикирующего на Кея ворона, склонившего голову после первого же прицельного выстрела — а кончилось тем, что Кей, кажется, потерял рассудок и (совсем немного) себя. Мама никогда не рассказывала ему о встрече с отцом, но Кей отчего-то подозревает, что в их истории ни на кого не наставляли пистолет с решительным намерением прикончить, как-то своевольно переросшим в осознанный риск жизнью ради коротких безнадежных встреч. Безнадежных. И это не пугает так, как по-хорошему должно бы, ведь будущего у них нет и не будет. У Кея, помимо всего прочего, со всеми потрохами отняли еще и прошлое, в одно мгновенье легким дуновением разрушив кровью и потом выстраеваемый карточный домик. Дама пик, Кей, увы, не твоя судьба. Твое — излишне самоуверенный валет-смертник, рыцарь без страха и с упреками в потасканных толстовках, чтоб его. Тсукишима не хотел нарушать закон. Так получилось. Он просто влюбился Сошел с ума, не иначе. Потемневшее небо свидетельствует о двух вещах. Если вы в пределах района — надвигается серьезная буря. Прячьтесь в штабе, имея на то привилегии, и запирайте детей, женщин и стариков в подвалах, рассчитывая на лучшее. Следите за ситуацией на горизонте и молитесь, чтобы ваши убежища не превратились в газовые камеры, погребенные под бесчетным количеством пыли, грязи и ошметков тел. Держите близких за руку и сохраняйте спокойствие — быть может, вы окажетесь следующим, кого никогда не найдут, потому что и искать-то не будут. Быть может, вашим близким выразят соболезнование. Быть может, соболезнования получите вы (каждый решает сам, что же страшнее). Но если тьма настигает вас в бесплодных землях — они называют это «закат». И, быть может, это — лучшее, что вам удастся запечатлеть в своей жизни. Кей стаскивает камуфляжную куртку, забрасывая ее назад, и, наконец, открывает окна, позволяя ночному ветру — обычному потоку чистого, мать его, воздуха, не удушливому столпу газа, приятно охладить кожу, пуская стайки мурашек по рукам. Он зажмуривается и зажимает гудок на бесконечно длинные мгновения, хотя бы ненадолго позволяя себе выпустить переполняющее тело отчаянье наружу. Так легко он не чувствовал себя давно — слишком, чтобы упустить возможность с пугающей жадностью ловить этот момент, отпечатать его в разуме навечно, чтобы затем проматывать в сознании вместе с остальной парой сотен накопившихся кадров. Пересматривать, как старый немой черно-белый, но от того не менее горячо любимый фильм — на повторе, без пауз, открывая для себя все больше и больше мелких удивительных деталей. Он не знает, каково это — быть по-настоящему свободным, но может предположить прямо сейчас. Блеклый свет барахлящих фар выхватывает расплывчатый силуэт на обочине. Кей закусывает губу, и соскребая с нутра жалкие остатки самообладания, натягивает на лицо маску раздражения, разумеется, дающую трещину тут же, стоит двери с пассажирской стороны распахнуться, потому что вид встрепанного и помятого Куроо Тетсуро с неизменной ухмылкой на губах и гнездом на голове снова вызывает тот-самый-шум и, да, неспособность нормально соображать, в чем Тсукишима, славящийся полнейшей хладнокровностью, не сознается даже под дулом ружья. Куроо спихивает рюкзак под ноги, беспардонно падая на сиденье, и улыбается так открыто и счастливо, что внутри Тсукишимы что-то с глухим треском рушится, перехватывая дыхание; не так, когда гниль наполняет грудь, вызывая удушливые спазмы, а… По-другому. Он сглатывает, правой рукой вцепляясь в руль, а левой переплетая пальцы с чужими, сплошь в мелких ссадинах и пластырях. Кей не спрашивает, в чем дело, он вообще предпочитает молчать. Говорит (за них двоих) в основном Тетсуро. Быстро, взахлеб, прыгая с темы на тему, рассказывает, как Куроо-сан недавно стащил с третьего района генератор, чудом не напоровшись на военных, как Бокуто приручил парочку уродливых мутантов, некогда именуемых совами, и отдает им дурацкие команды вроде «фас» и «ко мне», как Кенма почти что отошел от облучения, полученного по неосторожности самого Куроо, и уже не нуждается в кислородной маске, как Некомата-сенсей пообещал научить его парочке фокусов с ножами, — Тсукишима круто выворачивает руль, экстремально крутым виражом огибая яму, и Куроо, как умный мальчик, быстро переключается на увлекательную историю о химическом эксперименте. Кей слушает его и пытается представить себе, каково это — просто жить. Должно быть, довольно увлекательно. Они выруливают прочь за пределы Токио — Куроо говорит, что так они называют это место. В первый раз Кей повторяет «Т-о-к-и-о» одними губами и приходит к выводу, что звучит куда лучше, чем «бесплодные земли». И, черт, несколько лучше, чем «Мияги», о чем он досадливо сообщает расхохотавшемуся Тетсуро. Впрочем, большую часть времени Кей все же отмалчивается, впитывая новую для себя информацию. Цветы бывают не только черные: красные, синие, белые, желтые. У деревьев, помимо сухих столбов, задуманы листья. Горизонт иногда заполнен не только выжигающим все на своем пути светом, но и облаками. Дети не стреляют в себе подобных, а играют в волейбол. То, что для Куроо — повседневность, для него, Тсукишимы — красивая сказка. Идеальная, и потому до болезненной тяги в груди нереалистичная. Люди влюбляются и заводят семьи по собственной воле, не из-за угрозы вымирания. Тсукишима знаком не с таким уж большим количеством девушек. В штабе их вообще немного, необходимый минимум, редко более. Ни Киеко-сан, с металлическим блеском в глазах размазывающая мозги противника по стенке, ни Ячи с слишком чувствительным сердцем, исправно таскающаяся на могилу Хинаты каждый вторник, ни Саеко Танака, ершистая сестрица одного из сержантов, уходящая в регулярные запои с Укаем, как-то совершенно не смахивают на прекрасных дам сердца из книг, которые изредка притаскивает ему Куроо. Во-первых, Кей не совсем уверен, зачем дамам, способным свернуть шею любому, вообще нужны кавалеры. Во-вторых… Во-вторых, сердце самого Кея решило пойти наперекор всем правилам (прямо как он сам) и все давно решило за него. Куроо почему-то очень нравятся его волосы. Не прерывая не обремененного смысловой нагрузкой трепа, он постоянно ворошит светлые пряди, как самый настоящий маньяк утыкается в них носом и шепчет Тсукишиме на ухо всякую хрень, ненарочно отвлекая того от дороги. Тсукишима не удивится, если однажды их просто размажет об землю, придавив грудой металлолома, потому что, ну что за, Куроо, сколько тебе лет, в конце концов, идиот? (И правда — сколько же?) Тсукишима не знает и не хочет знать. Неважно. Вообще. Куроо — бесконечность. Черная дыра, поглощающая всю его боль, в пространстве без возраста и срока годности. Тетсуро проникновенным шепотом пересказывает ему ужасно-тупой-и-смущающий анекдот из золотой коллекции его ужасно-тупого-и-смущающего друга Бокуто, и Кей чудом спасает их от гибели, в последний момент уводя фургон от падения с обрыва. Куроо все равно. Куроо — бесконечность. Что, видимо, автоматически включает в себя бесконечную беззаботность и отсутствие инстинкта самосохранения. Время для них летит незаметно, пока они вдвоем, — неважно, что: просто треплются ни о чем, держатся за руки и едут, куда глаза глядят. Тсукишима чувствует себя живым, пока ветер обдувает лицо, пальцы обжигают прикосновения, а вид снаружи не наполнен серыми ненавистными хлопьями, символизирующими смерть. Пока взгляд не застилает дрянная пелена и не приходится глотать горькие таблетки, дающие кратковременный эффект, и обезбаливающие, глушащие все чувства, кроме невообразимой щемящей тоски и полного безразличия. Тсукишима любит рассветы так же, как ненавидит, потому что с их приходом кончается все. — Я хочу поехать с тобой. — глядя в сторону, говорит Куроо неожиданно ровным тоном, когда Тсукишима с тщательно скрытым разочарованием притормаживает на их месте. — Ты… Что? Кею, наверное, послышалось. Господи, пожалуйста, хоть бы ему послышалось. — Я. Хочу. Остаться. Куроо поворачивается к нему, устало откидывая черную прядь со лба, и, словно испугавшись собственных слов, поспешно замолкает, шумно сглатывая. Тсукишима прикрывает глаза, замечая, как белеют костяшки стиснутых кулаков. Было бы слишком наивно предполагать, что это момент не наступит. Хотелось, правда, чтобы не так скоро, только и всего. Разве он так много просит? — Нет. — Но… — Нет. И вот, вот она — главная стратегическая ошибка в жизни Тсукишимы Кея, девятнадцати лет от роду, курсанта пятого района второго сектора, лучшего новичка из своего штаба. Он смотрит Куроо в глаза. Все, он сломался, выносите. Желательно, прямо в печь. Куроо Тетсуро, черт знает сколько лет от роду, гребанной бесконечности, отказать невозможно. Совсем.

***

У Куроо идет кровь носом уже на въезде на перекресток между третьим и пятым районами, и Кей чуть не плачет, безразлично заглатывая прогнившее нечто, называемое здесь воздухом, но из последних сил держится, по старой привычке скрывая слабость. Куроо снова пытается шутить, хоть и выходит откровенно плохо: он кривится, тщетно пытаясь нормально вдохнуть и, не находя в атмосфере ни единого намека на кислород, заходится в диком кашле, заставляя Тсукишиму балансировать в шаге от истерического припадка. Он не в курсе, почему все еще не вытолкнул этого безмозглого из фургона; вероятно, лишь из-за того, что в открытом пространстве Куроо в любой момент может стать хуже. Куда уж хуже, панически вопит подсознание, и Кей даже почти готов с ним согласиться, в последний момент взяв себя-таки в руки и сохранив бесстрастное выражение лица. Он заставляет разум очиститься и пускает по кругу единственную мысль: осталось немного. Сейчас, еще пара десятков километров, и они доберутся до сектора, а там Кей что-нибудь придумает, он же умный парень, гораздо умнее гребанного Куроо, в конце концов, можно выклянчить у Укая кислородную маску, а там они что-нибудь придумают. Еще немного, и… Он вскрикивает, когда в глаза резко бьет свет чужих фар, а потом — на Тсукишиму словно выливают целый ушат ледяной воды, настолько сильная дрожь его пробирает. Перед ними, как из-под земли, вырастает до зубов вооруженный пограничный отряд с двумя тройками снайперов в нагрузку, и Кей сквозь внезапную тахикардию в груди различает только: — Огонь! Куроо крепко сжимает его руку, сплевывая кровью. Тсукишима давит на газ.