Самые прекрасные моменты в жизни я проживаю с тобой (сборник)

Император Ким Намджун ненавидит свою родословную. Презирает ее всеми фибрами души и мечтает вырезать собственное имя из семейного древа. Каждый день, просыпаясь под бежевым потолком императорских покоев, нынешний правитель ощущает тошноту. Мимо его величественного взора всяких раз проносится вся его жизнь, которая будто бы состоит из одного единственного дня, настолько однообразна и бессмысленна она была с самого его рождения. Отец императора с самого начала решил, что единственным и самым очевидным наследником престола среди восьми детей будет один из младших, Намджун, отличающийся выдающимся складом ума и лидерскими задатками. Этот ребенок не просто с выдающейся скоростью постигал тайны древних китайских рукописей, но и являлся предметом подражания для всех своих братьев, обладая чистым сердцем и благородными помыслами. Жители Кореи не могли поверить, что настали те дни, когда на престоле восседает не просто правитель, а человек, который возведет страну к небывалому величию, превратит ее из небольшого островного государства в то, к которому будут прислушиваться даже мировые державы. Но никто даже не подозревал, что за внешней оболочкой прирожденного лидера живет пламя, которое с каждым днем разгорается все больше, пламя, которое невозможно потушить, своими горячими языками оно щекочет сердце, прививая неутолимое желание вырваться на свободу. Намджун знал, как крепко он скован путами ответственности перед целой страной, перед великими делами его предками и, прежде всего, перед самим собой. Все чаще, когда среди будничных дел он находит минуту, чтобы вместе с подданными пройтись по безлюдным тропинкам цветущего сада, он слышит детский смех за стенами дворца. И все чаще ему кажется, что его место именно там, в мире, где нет строгого расписания, непреложных традиций и священных обрядов, которые въелись в рутину настолько, что перестали приносить даже самое маленькое удовлетворение. Каждый день, видя свою жену, кланяясь ей и соблюдая все въевшиеся в рутину формальности, Намджун понимает, насколько неправильно то, что он использует не любимую им женщину лишь для того, чтобы оставить после себя чадо, которому придется пройти столько же мук, сколько терпит Ким по сей день. Они едва встречаются взглядами, ее поцелуи безвкусны, нежеланны. Каким бы красивым ни было ее тело, Намджуну не хочется его касаться. Его наложницы, хоть и помогают на некоторое время перенестись в мир, где есть лишь секс и похоть, быстро надоедают. Прелестные кореянки становятся лишь украшениями в его дворце, соблазнительными призраками, передвигающимися по просторным комнатам и ублажающими своего повелителя тогда, когда ему это нужно. Однажды, когда одна из женщин, нависала над императором, с томными вздохами покрывая его тело рваными поцелуями, Намджун вглядывался в пустой потолок и думал о том, как он может все изменить. Его настолько не интересовало происходящее, что в течение нескольких минут кореянка, выбиваясь из сил, чтобы доставить императору удовольствие, не получала в ответ никакой реакции. Он знал, что девушка будет чувствовать себя плохо, поймет, что ее роль в этом дворце быстро меркнет с каждым днем, и Ким Намджун практически не нуждается в ней. И в этом заключалась суровая реальность. Все изменилось днем, когда до императора дошел очередной донос о злостном нарушении. Некто проник в императорский двор, чтобы выкопать цветок из любимого многовекового сада великой династии. Так как несчастный посягнул практически на святое, было решено привести его в зал приема, чтобы тот преклонился перед своим повелителем и выслушал страшный приговор. Намджун, конечно, знал, что ему необходимо сделать с нарушителем. В силу своих обязанностей он уже был готов обрушить последние слова, которые решат судьбу бедолаги, на его голову. Император, облаченный в повседневный наряд, видит, как раскрывается дверь, и в залу грубо вталкивают юношу в крестьянской одежде, который, не выдержав чужого напора, падает на колени перед своим владыкой. — Назовись, — голос Намджуна привычно лишен эмоций. Он концентрирует свой взгляд на вжавшейся под грузом страха фигуре. — Назови свое имя, бедняк. Парень поднимает глаза на императора, и Ким встречается с взглядом, лишенным страха. Он пробирается под кожу и вызывает мурашки. — Ким Сокджин, ваше превосходительство, — произносит парень, не отрывая взгляда. Несмотря на то, что простолюдинам запрещено смотреть правителю в глаза, несмотря на то, что парень нарывается на еще большие проблемы, Намджун и вида не подает, что он смущен. Реакция парня необычна, и тем она вызывает в правителе особый интерес. — Поднимись, — приказывает Ким и подходит к нему чуть ближе, чтобы разглядеть лицо. Парень, со связанными за спиной руками, тяжело дыша, поднимается на ноги. Он резко ровняет спину и вздергивает подбородок вверх, очередной раз доказывая, что он не считает Намджуна за авторитет и уважение к нему он явно не испытывает. — Ты совершенно не боишься меня? — интересуется Намджун, на что Сокджин отрицательно машет головой. — Отлично, я этого и не хочу. В глазах Сокджина искреннее удивление. Он явно изо всех сил пытается осознать услышанное. — Вы не хотите, чтобы я вас боялся? — переспрашивает он, вопросительно выгибая бровь. Намджун не может не отметить, насколько крестьянин красив. Его черты лица близки к идеальным: разгрез глаз, пухлые розоватые губы, бледная кожа, слегка измазанная грязью, пепельные волосы и широкие плечи — все вызывает в императоре восторг. Он внимательно изучает преступника, осматривая его с ног до головы. Внешний вид Сокджина просто лишает способности дышать. — Что ты забыл в моем саду? Ты можешь просто рассказать мне, и я не стану тебя трогать. Сокджин медлит, явно не понимая, в чем дело. В обычных обстоятельствах человек, позволивший себе проникнуть на императорскую территорию без разрешения да еще и украсть растение из священного сада, неминуемо приговаривается к смерти. Но император явно медлит, словно что-то мешает ему решить судьбу бедняка. — Это предсмертное желание моей матери — увидеть растения священного императорского сада, о котором в нашем народе ходят легенды. Так как матушка не может двигаться сама, я решил принести сад к ней, — произносит Сокджин, и Намджун знает, как тяжело дается каждое слово, как небезопасно выворачивать душу перед тем, в чьих руках законно находится твоя жизнь. Теперь, глядя на парня, Намджун знает, чего он хочет. Это желание появилось из ниоткуда, из притяжения, которое ощущается в воздухе, и загоревшейся маленькой надежды на настоящую жизнь рядом с настоящим человеком, который сможет его понять. Ким искренне верит в это. Сокджин живой, а в окружении Намджуна таких никогда не было никогда. — Ты станешь моим наложником, — говорит император и делает шаг ближе. В глазах бедняги недоумение, он с пренебрежением дергается в сторону, обняв руками собственные плечи, то ли желая защититься, то ли психологически закрыться от человека, который позволяет себе произносить такие извращенные вещи. — Я не понимаю, — практически шепчет парни, на которого давит не только неспособность противостоять вышестоящей персоне, но и темные стены пустой комнаты. Они едва заметно сжимаются, а воздух уходит из-под ног. — Ни для кого не секрет, что при дворе есть несколько красивых, как красные розы, девушек. И всем, конечно, известно, в чем состоит их предназначение: дарить императору сексуальное удовлетворение и потенциальных наследником престола, — размеренно, наполняя слова приторность меда, произносит Намджуна, настигая парня и заключая его запястья в оковы собственных пальцев. — Я хочу, чтобы ты вошел в их число. Сокджин пытается вырваться, но прилагает не так уж и много усилий, осознавая, что, может быть, жизнь и ценнее свободы, когда в городе есть человек, к которому он обязан вернуться. Пользуясь чужой скованностью, Намджун притягивает парня к себе. Исследование неисследованного доставляет необычайное удовольствие особенно тогда, когда всю жизнь тебе приходилось играть роль хорошего мальчика и сидеть в клетке предписаний и законов. Сокджин пахнет сладостью, которую хочется попробовать, запретным плодом, который хочется сорвать. Его кожа мягкая и светлая, и ее хочется касаться, плотно сжатые от волнения губы хочется кусать. Глаза опущены, воздух в легкие поступать перестал, словно он исчез, оставив Сокджина страдать и молить о пощаде. — Но я не девушка. Я не могу войти в число наложниц и родить вам наследников, — выдыхает он. При мыслях о больной матери, которая прямо сейчас, лежа в постели, ждет минуты, когда перед смертью сможет вдохнуть свежий аромат цветов священного сада, сердце Сокджина сжимается от боли. Император уже не имеет никакого особенного значения, ему не нужно разрешения для того, чтобы сделать бедняка своей новой марионеткой, он с самого рождения лишен своего голоса. — Кто сказал, что существуют какие-то критерии? — спрашивает Намджун, сокращая расстояние между ними, носом касаясь чужой щеки и обжигая дыхание чувствительную кожу. Глаза Сокджина закрыты, веки трепещут, еще немного, и сердце просто пробьет дыру в груди. — Тот факт, что ты парень, усиливает мое желание обладать тобой. Когда Намджун предоставил придворным слугам определить парня в одну из свободных комнат во дворце, он быстрым шагом направился в собственные покои, игнорируя шум в голове и жжение в районе лица. Очутившись в единственном месте, где он может быть самим собой, монарх опускается на колени и накрывает лицо ладонями, пытаясь отдышаться. Он не может дать объяснение тому, что наговорил, тому, что сделал с чужой жизнью за какие-то несколько минут. Он не понимает, когда извращенные желания стали контролировать его, мешая здравому смыслу восседать на троне его души, чему он учился с самого раннего детства, постигая мудрость предков через древние китайские писания. Но это новое чувство, которое пробудил Сокджин, будоражит, пускает мурашки по телу и, словно ниточками, приподнимает уголки губ в ожидании чего-то нового, чего-то, что перевернет жизнь императора с ног на головы и привнесет в нее хоть какой-то смысл. Парень не выходил из комнаты долго, никому не отвечал и не предпринимал попыток насытиться дворцовой едой. Намджун знал, что это продлится недолго. Он, как ребенок, пообижается, а потом поймет, насколько сильно он голоден, и будет есть то, что ему предлагают, молча и без единого нарекания. Однажды, дрожа и задыхаясь от застрявших в горле рыданий, он приоткрыл дверь, перед которой стоял Намджун, и сломленно прошептал: «Моя мать на грани смерти, бездушный ты ублюдок. Отпусти меня на пару дней». Укол вины был настолько болезненным, что Намджун рефлекторно сморщился, но чуть позже Сокджин в сопровождении слуг отправился в родной дом, чтобы провести с матерью последние дни ее жизни. С собой он взял те самые цветы, что ему не посчастливилось выкопать в династическом саду. Было трудно осознать, насколько бесчестно он поступил, заставив парня забыть о внешнем мире и стать новой игрушкой для правителя. Но еще труднее было позволить себе отпустить его, зная, что больше они никогда не увидятся. Разница в социальных положениях исключают возможность любого взаимодействия. Удерживать человека подло, но удерживать Сокджина жизненно необходимо, как дышать, поэтому собственная жестокая совесть не сможет позволить ему забыть о бедном парне из неблагополучного района. Во дворец Ким Сокджина возвращают едва живым. Его пустота внутри отражается на бледности лица, усталости, отнимающей ноги и способность мысли. Намджун, наплевав на все свои дела, лично отводит его в спальню, помогает раздеться, выслушивая невнятное бормотание, в которых свозят лютая усталость и ненависть ко всему вокруг. Император даже сам лично отводит его в ванну, крепко придерживая за талию. В горячей воде парень позволяет себе закрыть глаза. Намджун вынужден постоянно стирать льющиеся по щекам слезы и слушать немые крики о помощи, которые источает все его существо. Правитель чувствует себя паршиво, касаясь кожи Сокджина, потому что ему кажется, что именно так все переживания перетекают в кровь Кима, делая их единым целым, зависимыми друг от друга. Почему-то теперь на главный план встали не собственные эгоистичные желания, а душевное здоровье красавцы, который обнимает руками колени и позволяет едва знакомому мужчину смывать с себя все грязные остатки внешнего мира. — Она была так рада видеть меня. Когда я вывел ее во двор взглянуть на посаженные цветы, она заплакала. И я заплакал. Вечером следующего дня она закрыла глаза навсегда. Но, по крайней мере, я знала, что все ее желания были исполнены, ей не о чем волноваться, — говорит Сокджин, захлебываясь собственными рыданиями. Для него важно, чтобы Намджун знал об этом. — Не могу поверить, что по закону ты мог бы быть приговорен к смертной казни из-за цветов. Цветов, которые расцветают и вянут каждый год, хрупкой красоты, которую можно достать где угодно, — говорит Намджун, пальцами осторожно массажируя чужие плечи. — Раньше она гуляла по этому саду с вашим отцом. Намджун замирает, по его венам пробегается электрический ток. — Она была свободной наложницей? — говорит он, чувствуя, что задыхается. — Да, так и не смогла выйти замуж, запрещено. — Так ты… твой отец… — Нет, ваше величество, мы не братья, если вас это интересует. Она родила меня от другого мужчины, — Сокджин, наконец, решается посмотреть в чужие глаза. Намджун видит в них что-то, что едва ли возможно разгадать. Со временем становится только сложнее. Намджун понятия не имеет, как можно подступиться к парню, перед кем он испытывает душераздирающее чувство вины. Ответственность за искалеченную судьбу легла именно на его плечи, и Ким понятия не имел, что ему теперь с этим делать. Сокджина одевали в лучшие шелка, скользящие по телу и ласкающие его, но они не могли заменить ему мать, о которой он не переставал думать ни секунды, они так же не исключали желания выйти на свободу и хотя бы раз ступить босиком по крестьянской земле. Намджун относился к нему, как к драгоценности, но парень никогда не благодарил его за это. Он и не должен, само его существование для императора лучшая благодарность. Такой изящный и прекрасный, он посещает занятия вместе с другими молодыми наложницами. Он открыл для себя доступ к императорской библиотеке, в которой отыскал те плоды великой мудрости, которые влекли его к себе со страшной силой. Намджуну казалось, что он никогда не начнет играть для Сокджина даже маленькую роль, пока в один вечер он сам не пришел комнату, одетый лишь в шелковый узорчатый халат. Его волосы были влажными после ванны, на висках и шее еще блестели бриллиантовые капли воды. — Что-то случилось? — он откладывает книгу и поднимает взгляд на свое личное божество, представшее перед ним во всей своей красе. — Ты удивительно выглядишь. — Надеюсь, удивительно в самом хорошем смысле. Намджун никогда не видел его улыбку, и сейчас растянувшиеся уголки губ и показавшиеся белые зубы заставляют сердце биться чаще. Еще прекраснее улыбка в его глазах, тот свет, что они излучают, несмотря на груз трудностей и лишений, который ему приходится тащить за собой по сей день. — Я хотел отблагодарить вас за хорошее отношение к такому никчемному человеку, как я. Я ничем не заслужил всех этих почестей. Намджун, до этого расслабленно лежавший на шелковых простынях собственной кровати, напрягся, как натянутая струна, когда Сокджин взобрался на его постель и медленно начал подползать к императору, скромно пряча от него взгляд. — Сокджин, мне не нужна твоя благодарность, само твое присутствие в моем дворце — самый лучший на свете подарок. Намджун слишком устал принуждать, вести себя так, словно Сокджин — бездушная марионетка, чьих нитки в руках одного императора. Его душа настолько драгоценна, что Намджун больше не считает себя достойным этого человека. Но парень остается непреклонным, он смело взбирается на чужие бедра, садясь ближе, плотнее, заключая чужое лицо в большие теплые ладони и припадая к губам императора. Руки Намджуна автоматически обвили чужую талию, кожей ощущая мягкость шелка и мурашки, бегущие по ней. Поцелуй Сокджина настолько томный и тягучий, но при этом такой глубокий и обжигающий, что императору Ким на секунду показалось, что имя парня выжжено на сердце и теперь яростно пылает. Ткань задирается, оголяя ягодицы, она же сползает с плеч, предоставляя широкий простор для поцелуев. Намджун знает, что без меток на идеальном теле не обойдется, и он только счастлив лицезреть замешательство на чужом лице, когда пальцы императора начинают исследовать Сокджина в самых неприличных местах, нарушая все отстроенные границы и вызывая шквал совершенно новых ощущений. Этой ночью они выстроили для себя целую палитру чувств и эмоций, узнали друг друга так близко, как только возможно, познали новые грани и возможности своих тел. Но самое главное заключено в том, что Намджун наконец-то почувствовал, как страх Сокджина отступил перед ним, в его тихих стонах, которые он не пытался больше сдерживать, император слышал нежность и желание продлить момент настолько, насколько это возможно. Но Намджун знал, что впереди у них еще годы, а смысл, которого императору так не хватало, уже под рукой, обвил его тело руками и мило сопит, обжигая обнаженный бок своим горячим дыханием. Ким приглаживает падающие на глаза темные пряди и пытается запомнить каждую его черту, ритм его дыхания и биения сердца, потому что сейчас только это важно, только это делает его живым.