Вы умрёте не одни.

Поздно вечером я ложусь в свою постель. Успокаиваюсь и, опуская тяжёлую голову на подушку, начинаю забывать. Пойте, пойте. Всё, что было, перестаёт тревожить. Я слышу тишину, она приятная. Не давящая, какой была, не гасит мысли, не сушит кожу и глаза. Воздух прохладный, залечивает, остужает раны. Пойте мне, пойте. Дуновения студёного ветра пахнут ромашкой с поля. Я поворачиваюсь к окну слева, нахожу глазами звезду по имени Фльод и тихо, одними губами, говорю ей: "Спасибо". Спасибо за этот день, каким бы он ни был. Пойте мне, спящие поля, холодные сумрачные леса, ледяные ключи. Пойте мне свою колыбельную, напевайте, тихие лощины, в которых по утрам и ночам теряются те, кто многого ищут. Пойте для них и молитесь за их заблудшие души. О завтрашнем я не думаю совсем. Кто знает, где я буду ложиться спать следующим вечером. Это лучше, чем иметь об этом понятие. Такие, как я - особый, странный народ. Редкий, непонятный и отчуждённый. Иногда мне приходилось задаваться вопросом: почему я могу то, чего не могут другие? А ещё каково же это жить не зная того, чего знаю я? Мне по-своему жаль всех, ибо они живут и пребывают в неведении. Однако встречать приходилось лишь счастливых глупцов, а радостных мудрецов - никогда. Мудрецы знают всё, но не знают, как жить счастливо. История, которую я хочу рассказать, началась с письма Левьюра. Вернее, письма не было вовсе, а был сам Левьюр. Где-то точно, но неизвестно. Это случилось ещё тогда, когда Фльод была живая. Милый, странный Левьюр. Он писал мне каждую неделю неизменно. В субботу утром я встаю, иду на любую почту, и там мне выдают очередной конверт. Я точно знаю, что он от Левьюра. Этот еженедельный ритуал обязателен для душевного равновесия, без него я не могу жить спокойно и концентрироваться на том, что нужно. Я всегда знаю: Левьюр здесь, он со мной. Он понимает, что происходит. Письма его всегда большие, но не отличаются особой содержательностью. Он пишет и обо всём на свете, и ни о чём одновременно, реакция его на то или иное непредсказуема, а порой непонятна вовсе. "Когда я был ещё совсем ребёнком, к нам домой пришла странная женщина. Она была строга, высока и одета во всё чёрное. Я почувствовал, как она своими белёсыми глазами смотрела на меня. Она подождала, пока я совсем закоченею от ужаса и сказала сдавленным голосом, что мой самый страшный враг - зеркало. Никогда и ни за что мне нельзя смотреться в зеркала, а кроме того видеть своё отражение. Там, в зеркале, по ту сторону всегда сидит и ждёт, облизывая сухие губы, она. Эта самая женщина в чёрном. И если я посмею посмотреть, заглянуть в себя, то она покажет то, чем я на самом деле являюсь. А это губит любого". Бедный, бедный странный Левьюр... Он настолько боится самого себя, что до сих пор не знает, как выглядит. Левьюру страшно жить на свете, где его повсюду преследуют отражения его самого. В одну из осенних суббот я просыпаюсь и отправляюсь на почту. Но для меня не оказалось никакого письма. Это стало невыносимым ударом, который и сподвиг меня после потрясения начать действовать. Случалось когда-то быть первопроходцами? Делать что-то, что страшно не потому, что сложно, а просто ново? Если нет, я завидую вам всей душой. А если да, то вы сможете понять мои чувства. Противилось всё моё существо, каждая клетка моего организма. Всё противилось возможным ещё большим потрясениям. Возвращаюсь домой, будучи не в себе. Было ещё очень рано, и осеннее солнце ещё не успело нагреть наше большое крыльцо и белые цветы герани на подоконниках. На траве лежала лёгкая изморозь. - Левьюр пропал, - кидаю я прямо с порога, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Из комнаты мне слышится знакомый голос, не очень беспокойный за мои дела... - Левьюр про тебя забыл. Это была черноволосая Столт. Она жила рядом со мной всегда, с самого моего рождения. Она - моя самая близкая, самая заботливая. Она оберегает меня и защищает от всего, что может сделать больно. Порой она, однако, сама бывает жестока и любит говорить правду без прикрас. Столт сидит за столом на кухне, подогнув вспухшие ноги, смотрит исподлобья усталыми красными глазами. Она уже не молодая, а от постоянной напряжённой работы выглядит ещё старше своих лет. Столт никогда не отдыхает, она всегда начеку. Часто мне жалко видеть, как она мучается, как страдает, но убеждаюсь с каждым днём: она из железа. Несгибаемая, не ломающаяся. И жить будет намного дольше, чем я и Левьюр. Хоть сейчас она и выглядит измученной, но стараться ради меня будет усерднее и усерднее, без устали. - Нет, он пропал. Я ему верю, понимаешь? Он писал всегда, - я чувствую, как к горлу поступает ком, всё тело начинает трястись. Ещё чуть-чуть, и контролировать себя я уже не смогу. - Успокойся и возьми себя в руки, - резко обрывает Столт, опустив на гладкую поверхность стола тяжёлую мозолистую ладонь, - Левьюр никогда не был тебе действительно дорог. - Почему? - я поворачиваюсь к Столт спиной, чтобы лучше чувствовать её. - Потому что никто не бывает тебе действительно дорог. И это правильно. Ты же странствуешь. Представь на секунду, что тебе придётся странствовать не одной и не только со мной, а с кем-то, кого ты знаешь не так хорошо, как меня. Ты же знаешь, что это опасно. - Да. - Это очень опасно. Ты можешь умереть. - Да. Столт не дышит. Она замерла, торжествующе молчит. Я чувствую, как её взгляд прожигает мою спину. Дверь открывается, мимо проходит Наудугур. Он здесь не частый гость. Молодой, крепкий, высокий Наудугур работает много и редко видит меня и Столт. Меня он любит и смотрит мне в глаза своими радостными светящимися очами, а вот Столт он побаивается и откровенно обходит её стороной. Та же его попросту не замечает. Или делает вид, что не замечает? В чём причина их взаимной неприязни, я не знаю: скорее всего, она зародилась ещё раньше, чем появилась я. Вот и сейчас, проходя мимо уверенными широкими шагами, Наудугур лучезарно улыбнулся мне, подмигнул и похлопал по плечу. Через секунду заскрипели ступеньки на лестнице: Наудугур пошёл отдыхать в свою комнату. По всему моему телу разлилось приятное, пьянящее тепло. Оно проходило одновременно и на действие хорошего алкоголя, и на лекарство, заглушающее боль. - Я пойду искать Левьюра, - говорю я так громко и грозно, как могу. Надеюсь ли я испугать Столт? Заставить? Устрашить можно кого угодно, но только не её. Вот старуха уже цокает каблуками по лакированному полу. - Тогда я отправляюсь с тобой. Точка. Мало ли, каких глупостей тебе захочется натворить. Оденься теплее. Смотри, там метель. И правда. За дверью метёт, завывает. Крутит белые вихри, баламутит звёздную пыль. Дверь скрипит. Снег вваливается прямо в тёплую комнату. Снаружи темно, непроглядно и пусто. Только ночь, стужа и неизвестность. Столт копошится. Ищет свои сапоги, торопливо застёгивает толстую, пахнущую гарью грязную фуфайку, наскоро штопает пушистые рукавицы. Я жду её, стоя в проёме и поёживаясь. Во мне пусто. Единственное, чего я страстно желаю с каждой минутой всё больше и больше - это идти и окунуться в холод, ощутить его, чтобы он резал лёгкие студёным воздухом и заполнял кровью опустошённое сердце. Левьюр там, Левьюр ждёт, когда я приду к нему. Я спускаясь с крыльца, Столт закрывает дверь на свой ключ и спускается тоже, нас обоих подхватывает вьюга. - Что ты делаешь? - я стараюсь перекричать ветер, чтобы Столт слышала, - как Наудугур выйдет оттуда?! Старуха стоит и покачивает головой, как кукла, оставляя меня без ответа. Я кидаюсь назад, но падаю в мягкий снег, не наткнувшись на дверь. Её нет. Нет и дома. Нет Наудугура. Есть Я, идущая вперёд только благодаря усилиям Столт.