Агент Романофф: страницы из личного дела

— Жаль, что так вышло, — говорит Баки над бесчувственным телом Мэтта, вынимая микронаушник из уха. Его голос в полумраке посреди холла башни Старка звучит глухо, но гулко. — Да. Чертовски жаль. Обычно я не практикую поцелуи с бывшими. Спасибо, что подстраховал. Наташа отвечает ему нервно-весело, приложив два пальца к шее Мэтта Мёрдока, выслеживая его вынужденно затаившийся пульс. Он есть — всего один удар в минуту. В такие мгновения не знаешь, куда смотреть — на того, перед кем пришлось разыграть жестокий спектакль, усыпив бдительность, воспользоваться общим прошлым и подарить отравленный прощальный поцелуй, или на того, кому этот поцелуй предназначался. Баки ведь всё слышал — как самый надёжный соратник, именно он страховал её в эту ночь. В ночь, когда Наташа вызвала на разговор злейшего врага Мэтта Мёрдока — его самого, принявшего сторону Руки. Вот только непонятно, чем Фьюри руководствовался, когда выдавал ей перед заселением Баки в башню эту проклятую пилюлю, вводящую в анабиоз, и антидот. Именно ей. Одно дело — поцеловать бывшего. Для этого можно найти дурацкий повод. Можно обмануть даже живой детектор лжи, если вспомнить былые деньки и почти что убедить себя саму. Но с чего бы ей целовать Баки?… — Что дальше, Наташа? Она даже не замечает, как её колотит, пока металлическая ладонь, чуть жужжа, не опускается на её плечо. Сидит на полу, мнёт в пальцах пустую прокушенную желатиновую оболочку. Ещё два раза вытирает неосознанным жестом губы. Боится встать. — Тимми он отпустил. — Это я слышал. Я всё слышал. — Его тело заберут Чистые, он будет в надёжных руках. Они всё исправят. Дальше — не наша война, Барнс. Баки помогает ей подняться. Теперь уже не получается на него не смотреть. Взгляд у него строгий, укоряющий… и расстроенный. — Теперь тебе надо подумать о себе и своём будущем, — негромко говорит он, поглаживая её по волосам. — Всё будет хорошо, Наташа. Ты очень много сделала. — И больше не хочу этого делать. — Ты не должна. Ты больше не оружие. Баки не винит Наташу в том, что она когда-то была назначена следить за ним. Он расстроен потому, что она рисковала. Наташа кивает и бессильно тыкается носом в его живое плечо. Фраза отдаётся где-то внутри странным зыбким эхом — будто от брошенного мелкого камня расходятся призрачные круги на тёмной воде. — Я тебе верю, Баки. *** Перед Рождеством они целыми днями сидят в башне вдвоём: Ванда всё ещё в Камар-Тадже, Скотт в бегах, Брок и Тони постоянно работают, Мария готовит фальшивые похороны Наташи, Тор пытается освоиться в Мидгарде и пропадает то на уроках компьютерной грамотности, то на кулинарных курсах. Им не скучно. С Баки вообще неожиданно комфортно вдвоём не только на поле боя. Это ему приходится бегать в супермаркет за лимонами и сельдью по-исландски; это он напоминает Наташе, чтобы она не забыла выпить витамины и лекарства; это он приносит ей пачку салфеток и кутает в плед, когда чёртовы гормоны заставляют её рыдать над «Реальной любовью» или очередным диснеевским мультфильмом. Баки удивительно терпелив и понятлив, и он будто бы пытается разделить с ней непростое время беременности — даже ест с ней за компанию всякую жуть вроде усыпанных смертельной дозой корицы мандаринов. Наташе хочется праздника — и это Баки притаскивает гирлянды и ёлку, огромную живую ёлку в кадке, с которой он едва не застревает в лифте. И сейчас он тоже пытался помогать, но снежинки выходят кривыми и мятыми, когда одна рука — металлическая. Поэтому он сдаётся и лежит у неё на коленях, фыркая, когда мелкие белые обрезки вдруг попадают на лицо. — Теперь ты будешь Капитан Снежинка, — Наташа лепит очередную снежинку на металлическое плечо, прямо на красную звезду. Баки не протестует — только смеётся и щурится. — Как прикажешь. — И ты будешь ответственным за то, чтобы наше первое семейное Рождество было счастливым. Он почему-то слегка меняется в лице, хотя всё ещё смеётся, и внимательно, пусть и коротко, смотрит на Наташу снизу вверх. — Будет, — обещает он. — Это Рождество у нас будет счастливым. — А прошлое разве было несчастливым? Баки стряхивает острые белые бумажки с волос и садится. Вертит в руках чистый лист — хочет попробовать снова, наверное. Складывает его, разглаживая сгибы. — Наверное, у нас было много несчастливых праздников раньше, — он пожимает плечами, забирая у неё ножницы. — Теперь всё будет по-другому. У тебя есть Брок, у меня есть Тор… — Да, — ножницы громко режут сложенный лист. Снежинка, конечно, опять выходит мятой, но Наташа кладёт её в стопку своих — сложно-ажурных и аккуратных. *** Лак воняет невозможно. Никакой воды с лимонным соком не напасёшься. Но Наташа упорно красит ногти в ярко-красный, сидя в пустой гостиной среди ночи. Все давным-давно спят, и даже Тор уже ушёл — лучше его не будить, дать выспаться после ночных кулинарных подвигов. Самое время сделать сюрприз и ему, навести красоту перед завтрашней свадьбой. Никто не должен разгуливать по башне ночью, и это хорошо: с утра они просто скромно распишутся с новыми поддельными документами в Рейкьявике, а при участии Мстителей не привлечь к себе внимание будет невозможно. У них ведь и так примечательная внешность… Когда подкатывает новый приступ тошноты, Наташа берёт стакан с водой, оттопырив два накрашенных пальца, и выпивает всё до дна мелкими глотками. Ставит его и упрямо продолжает, и, чтобы отвлечься, напевает себе под нос песенку из мультфильма. Она пристала очень крепко ещё со вчерашнего вечера, когда Наташа пересматривала его вдвоём с Баки: Dancing pairs, Painted wings, Things I almost remember. And a song someone sings, Once upon a December. Someone holds me safe and warm. Horses prance though a silver storm. Figures dancing gracefully Across my memory... Far away, long ago, Glowing dim as an ember, Things my heart Used to know, Things it yearns to remember… И она вздрагивает, когда слышит, как двери на кухню открываются и кто-то включает воду. Струя бьётся о железную раковину, и Наташа вдруг вспоминает: в ванной Красной Комнаты она часто включала воду на всю мощь. Слушала её шум, подставляла под неё ладони, сидя на краю старой чугунной ванны. Будто кого-то ждала — но ей некого было ждать в Красной Комнате. Наверное, она просто так успокаивалась. Поэтому звук льющейся воды нравится ей до сих пор… — Я слышал не всю песню, — стеклянная дверь гостиной, украшенная бумажными снежинками, раздвигается, и появляется лохматый Баки. Выжимает на ходу в кружку лимон — с его рукой очень удобно это делать. Ставит кружку на стол перед Наташей, и она на мгновение задерживает взгляд на кружащейся в прозрачной воде мякоти. — В «Анастасии» её поют гораздо лучше. Давай включим её? — Тогда я точно не усну. Спой мне вместо колыбельной? Он ложится на диван, снова кладёт голову ей на колени и сонно улыбается. Наташа закручивает пузырёк лака и вздыхает, взяв кружку. — Рождество только через пять дней, а у нас уже забиты холодильники, — вдруг говорит он. — Потому что завтра тоже праздник, — Наташа не выдерживает и сознаётся. Ей вдруг становится важным сказать Баки правду, непонятно зачем и почему. — И вы нас не пригласили? — он деланно хмурит брови. — Мы вернёмся и устроим ужин. — Хорошо, — кивает Баки. И, устроившись поудобнее, добавляет: — И всё-таки спой. Тогда я не сдам вас с Тором. Наташе некуда деваться. Она поёт. *** ...Наверное, даже хорошо, что Наташа и Тор, улетев после праздничного свадебного ужина в свой новый дом в Исландии, не успели вернуться к Рождеству из-за нелётной погоды. Джеймс просыпается слишком поздно. Бредёт в гостиную, потирая глаза. Проходит сквозь раздвижные двери, украшенные десятком красивых снежинок и одной кривой. Включает гирлянду на пушистой ёлке, наряженной с Наташей и для Наташи. Косится на нетронутые подарки в ярких обёртках. Находит пульт от телевизора и плюхается на диван с чашкой какао и миской имбирного печенья, которое тоже пекла она — и так и не съела ни одной штучки, кроме тех, которые вышли некрасивыми. Смотреть в прямом эфире фальшивые похороны Наташи под какао, имбирное печенье и весёлое перемигивание огоньков гирлянды — очень концептуально. Хорошо, что он на них не попал — сейчас стоял бы и мучился под камерами, как Мария, которая вот-вот заржёт прямо на похоронах, посреди пафосной речи, над гробом, накрытым флагами США и Щ.И.Т.а. — Мы будем помнить Наташу Романофф, — говорит с экрана Мария Хилл, и глаза её опасно блестят. Наверное, все думают, что она вот-вот заплачет. Помнить. Он и так помнит. За них обоих. Джеймс дёргает щекой и переключает на «Дисней». Как хорошо, что Наташе удалось забыть всё то, что у них отобрали. Забыть, как когда-то в другом декабре они мечтали обо всём, что наконец случилось с ними в этом — но мечтали вместе, а случилось порознь. Беспамятство хранит её от злой игры сознания. Как хорошо, что они встретили своё первое семейное Рождество отдельно: Наташа — с Тором, а Джеймс — с Броком. Так теперь — правильно. Так случилось — значит, так должно было случиться, говорит себе Джеймс, глядя в экран. И счастливым финалом их сказки о рыжей Романовой будет тот, где она ничего не вспомнит.