Твои, мои, наши демоны

Я бы хотел закружить тебя в танце. Двигаться рядом с тобой, скользить ладонями по плечам и смотреть. Смотреть, смотреть, смотреть. Как удивительно ловко кружится, вальсирует в неспешном ритме твое прекрасное тело. Как ты хмуришь брови, потому что не любишь танцевать, как отводишь взгляд, как сжимаешь кулаки, когда я касаюсь тебя. Но не срываешься, нет. Ты терпишь. Терпишь, потому что где-то глубоко внутри, под сеткой вен, под струнами жил, под сердцем, что бьется ровно, тебе приятно. Приятно до дрожи в пальцах и под коленями, до головной боли и зубовного скрежета. И знание этого доставляет мне отдельное, фантастическое удовольствие. Я бы хотел всегда прикрывать тебе спину. Оказываться рядом в неизбежных ситуациях, за руку вытягивать из-под огня и защищать. Защищать, защищать, защищать. Такого ужасно упрямого, безрассудно храброго, до чертиков честного и исполнительного. Стрелять, пока не кончатся патроны, а палец не сведет курок. Пока в глазах не зарябит от взрывов, и судорога волной не поднимется по уставшим от долгого бега ногам. Мы оба знаем, теперь я готов бежать за тобой куда угодно, без отдыха и сна, следовать практически молча и безропотно. Ты, конечно, всегда немного против. Ты кипятишься, багровеешь и замолкаешь. Тебе нужен равный бой и противники, полные благородства – но такие, увы и ах, перевелись на нашем роду. И, кусая губы, ты отступаешь – опасный, раненый и восхитительный в своей ярости зверь. Ты ненормален, но ты не безумец. Я бы хотел завязывать тебе галстук. Каждое утро, обязательно при солнечном свете. Чтобы видеть, видеть, видеть. Твою крепкую шею, мерно вздрагивающий под светлой кожей кадык, твои растрепанные, не уложенные пряди. Слушать твое рваное дыхание, буквально каждой клеточкой ощущать твой скачущий нервно пульс и сбившееся сердцебиение. Вскользь замечать твои переступания с ноги на ногу, мельком заглядывать в поразительно голубые глаза, впитывать в себя каждый твой жест. Медленно гладить черную ткань и осторожно подтягивать узел, почти что ласково поправляя воротник. Это тебе не твои дурацкие бабочки неизведанного цвета и оттенка. И да, так аккуратно и искусно не сделает ни одна местная красотка, и ты знаешь это, Большевик. Я бы хотел быть для тебя другом. Чтобы по стопке перед сном и краем уха задевать русские слова в твоей речи. Улыбаться в ответ на расслабленный смех, на яркий отблеск солнца в твоих волосах, которые ты приглаживаешь одним махом и сразу всей пятерней. Чтобы понимать, понимать, понимать. Что я нужен, что мы близко, и вот она, твоя протянутая ладонь. Широкая, в давних порезах и с неизменными часами отца на запястье. Чувствовать, что между нами нет никаких стен, и ты знаешь, и я знаю, что мы есть друг у друга. Есть и тот далекий белый мишка – почему-то обязательно в нелепой ушанке – и румяная круглолицая m-a-t-r-e-s-h-k-a, и морозная Красная площадь. Красная, потому что красивая, как ты говоришь. Где большевиков невероятно много, и ты, Большевик, совершенно один. Я бы хотел тебя. Чтобы до хруста, до визга матрасных пружин и сбитых костяшек. До щемящей душу боли и протяжных стонов, утробного рыка и разорванных подушек. При свете сотни ламп и той огромной фарфоровой люстры, с укусами и тихим, срывающимся шепотом. Чтобы ходуном под нами кровать, стук нетерпеливых соседей и вино на прикроватной тумбочке. Чтобы чувствовать твою ладонь в моей и твои зубы на собственном загривке. Ощущать, как сильно, давно и отчаянно ты нуждаешься во мне. Чтобы нуждаться самому и вгрызаться опухшими губами, оставлять метки, зализывать кровоподтеки и пальцами – быстро, жгуче, лихорадочно – в эти русые вихры. И багровыми пятнами синяки на бедрах, созвездием засосы на плечах и выше, там, где не скроет эта глупая, нелепая, узкая до паники и моего спертого дыхания водолазка. Чтобы до искр в глазах и фейерверков в барабанных перепонках. Ты твердишь, что в СССР нет секса, а мужчина мужчине – брат, товарищ и друг, но кто запретит нам заниматься любовью за прочными тяжелыми дверьми в гостиницах Парижа и Рима? Заниматься любовью, потому что это единственно правильный выход. Потому что она бурлит у тебя в венах, туманит разум и растапливает замерзшее, закостеневшее сердце. Потому что во мне она уже пустила корни, заполонила собой все до предела и проела плешь, вытеснив Диор, запонки с черными камешками по ободку, тонкие талии парижанок и угрозы ЦРУ. Потому что, Илья, истина проста и давно вращается на поверхности наших недосказанных слов и острых взглядов. И надо просто набрать в легкие побольше воздуха, заставить замолчать это глупое трепещущее сердце и открыть глаза, чтобы наконец увидеть, что я, кажется, люблю тебя. И ты меня тоже.